Александр Шакилов 
Ренегат. Империя зла

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4608420
«Шакилов, Александр. Ренегат. Империя Зла : [фантастический роман]»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-081971-3
Аннотация

Ты живешь в самой лучшей стране.
Тебя окружают детский смех и улыбки друзей.
А впереди – светлое будущее, к которому ведет бессменный Председатель!
…Но что ты будешь делать, если вся эта благодать вмиг исчезнет и каждый гражданин необъятного Союза захочет донести на тебя и даже убить?! Тебя все возненавидят.
Ведь по телевизору сказали, что ты – враг народа.
И на тебя объявлена охота.

Александр Шакилов
Ренегат. Империя зла

…Все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье.
Из Декларации независимости США, 4 июля 1776 г. (Пер. О.А. Жидкова)

Глава 1
Шпионы на границе

– Ну чего, побегаем? Или ты с девчонками только?
Слова вклинились в жаркое марево над небоскребом и застряли в нем. После захода солнца в расписании погоды осадков не значилось.
Лицо чужака скрывала маска – не угольно-матовое забрало, сквозь какое патрульный взирает с панцера на союзников, но пластиковое лицо Председателя, явно не в супермаркете купленное. Рука чужака сжимала тетрапак с апельсином на боку; трубочка проткнула фольгу, другой ее конец продырявил маску в углу рта, растянутого в знакомой с детства улыбке.
– Люблю сок. А тебе папаша небось не разрешает по крышам бегать, да? – прозвучало эдак лениво, снисходительно.
Иван почувствовал, как под его маской – рожицей поросенка из детского мультфильма – скользнула по лбу липкая капля. Он открыл рот, чтобы достойно ответить, но Лали его опередила:
– Ванька, не смей. Он же тебя специально раззадоривает.
– Да чихать я хотел… – начал Иван, поводя широкими плечами.
Чужак перебил:
– Слушай бабу, рядом с мужчинами тебе не светит. – Швырнув под ноги парочке пустой уже пакет из-под сока, он, резко развернувшись, в два прыжка достиг парапета.
Двигался «Председатель», с головы до ног затянутый в черную искусственную кожу, уверенно и быстро. Пожалуй, увереннее и быстрее Ивана, который сорвался следом, – ему-то понадобилось три прыжка, и последний получился слишком уж корявым, «подвеску» едва не заклинило в бедре. Короче говоря, разозлился Иван не на шутку. Оттолкнувшись от края и ухнув в пустоту, он крикнул Лали:
– Я скоро!
Мелькнула внизу улица: сотни электрокаров, огни, люди… Горизонталь мостка, ведущего к соседнему небоскребу, ткнулась в пятки. По инерции кувыркнувшись вперед, Иван вскочил. Одного взгляда хватило, чтобы понять: «Председатель», у которого «подвеска» была так себе, не блеск, вновь оказался лучше – прыгнул дальше.
А значит, надо ускориться.
Справа и слева от мостка – лишь воздух, на который нельзя опереться. Впереди – крыша.
Не впереди – под ногами уже.
Доля секунды – и искусственные мышцы, облепившие ноги, наполнились машинным маслом из баллонов на спине и сократились так, что семьдесят с чуть-чуть кэгэ натурального мяса и костей перебросило через вытяжку размером с одноэтажный дом. Лопасти громадных вентиляторов не успели сделать полный круг, а Иван уже обогнал чужака. Он – лучший бегунок Москвы! А ведь недели не прошло, как заниматься начал, хотя уже с полгода товарищи забавляются, скача по крышам в облегченных армейских экзоскелетах, называемых «подвесками».
Справа и чуть позади появилась фигура в черном – роста примерно такого же, как Иван, то есть метр восемьдесят пять плюс-минус, только в плечах поуже и животик не очень-то спортивный, округлый такой животик. Правда, это ничуть не помешало «Председателю» вновь обогнать Ивана.
– Эй, свин, похрюкай!
Иван стиснул зубы. Маска нужна, чтобы лицо не засветить. Быть бегунком – это не очень-то законно. Не то чтобы запрещено, но… Именно поэтому он, сын министра иностранных дел Героя Революции Владлена Жукова, просто не мог позволить запятнать репутацию отца своими мальчишескими выходками.
«Председатель» вдруг приблизился к Ивану и, подставив подножку, толкнул его плечом. Падая, Иван схватил противника за руку. По рубероиду покатились в обнимку, расцепились, встали и одновременно взвились в воздух, едва не протаранив пролетающий между домами бочонок-дирижабль размером с грузовик, на борту которого крупно светилось красным: «Слава Союзу! Слава Революции!»
– Ах ты… – Иван приземлился на руки – запястья пронзила боль, тут нет компенсаторов. Выгнулся, став в мостик, тут же выпрямился – и, не замедляясь, увидел противника впереди, метрах в пяти.
А «подвеска» у того хоть неказистая с виду, но покруче будет.
Кто этот парень? Ни один из друзей Жукова-младшего не посмел бы нацепить такую  маску. «Вот догоню – и познакомлюсь», – решил Иван.
Чужак по дуге ушел влево, к заброшенной теплице у самого края крыши. Вот там-то, словно издеваясь над соперником, черная фигура застыла на месте, скрестив руки на груди.
Напрасно, Ивану фора не нужна. Через два прыжка на третий он распластался над горизонталью – руки перед собой, прижаты бицепсами к голове, ноги в струнку, – уменьшая так сопротивление воздуха, а потом, приземлившись на все четыре конечности одновременно и оттолкнувшись, вновь ушел в полет, и опять, и еще. Он сам придумал этот трюк – «бросок гепарда» – и потратил три дня, чтобы отработать его до автоматизма.
Задумчиво склонив голову к плечу, «Председатель» следил за его приближением. Столкновения было не избежать, но «Председатель» сумел каким-то чудом извернуться, а Иван, беспомощно махнув руками, вылетел с крыши. И он бы сверзился метров с двухсот, порадовав прохожих внизу своим скоростным спуском, если б не схватился за ограждение балкона самого верхнего этажа. Испугаться даже не успел – мгновенно подтянулся и запрыгнул обратно на крышу.
А чужак уже мчал прочь, без зазрения совести копируя трюк Ивана, но пролетая за прыжок в полтора раза дальше. Не стоило и пытаться не то что обогнать – хотя бы приблизиться к нему.
– Похрюкай, свин! Похрюкай!
Адреналин в крови зашкаливал. Ничего не было важнее того, чтобы поставить на место ублюдка, бросившего вызов сыну министра. Иван бежал, прыгал, проскальзывал под пугалами древних антенн, пару раз рухнул, зацепившись за потрескавшиеся кабели, проложенные еще задолго до Революции, но это его не остановило. Он перескакивал с крыши на крышу – и все время впереди маячила черная фигурка. Вот именно что впереди! Ивану никак не удавалось догнать соперника.
Пахнуло гнилью – словно с размаху ударило по лицу. Однажды мама уронила за мойку клонокарпа и не заметила, так вот потом так же… Жуков-младший снизил скорость. Он еще бежал, но азарт погони схлынул. Оглядываясь по сторонам, Иван не узнавал места, куда попал. Каждая следующая крыша становилась все ниже и ниже. На миг он остановился у края пятиэтажки, но все же спрыгнул. Компенсаторам пришлось изрядно надуться, чтобы смягчить удар. Дальше – пустырь, за ним ряды колючей проволоки, кое-где ржавой, но в основном новенькой, блестящей в луче прожектора, которым водил вдоль периметра милиционер на вышке. Во рту у стража закона дымилась сигарета.
Ивану не нравилось тут. Все окна в доме за спиной темные, только у подъезда в агонии мерцает лампочка. Под ногами грязно: консервная банка с засохшим томатным соусом, гнутые гвозди, обертка от шоколадки «Аленка»… Короче, мрак полнейший. К тому же проволока гудела от тока, что струился по ней. Не зря ведь треугольные знаки предупреждали белым по красному: «Стой! Опасно для жизни! Высокое напряжение!»
Он забрался слишком далеко от центра Москвы. Это граница цивилизации. Дальше промзона, где живут и работают персы, то есть персонал. Союзнику там делать нечего, как сказал однажды отец. Так почему тогда чужак в черном уже перепрыгнул колючку и весело помахивает рукой с той стороны? Может, он перс? Один из тех, кто из-за своей лени и глупости занимается низкоквалифицированным трудом и не очень-то заботится о гигиене?
– Чего, сдался уже?! Слабак! – из-за колючки наслаждался своим триумфом «Председатель», не забывая посасывать сок из пакета.
Отец говорил, что персы – просто умственно отсталые, им не повезло, но Министерство здравоохранения работает над тем, чтобы им помочь. Иван представил себе отцовского товарища – Сидоровича, главного по здоровью, его стариковские морщины и добрую улыбку… Да, этот человек обязательно облегчит жизнь бедолагам. Кстати, Сидорович вместе с супругой отправился на отдых в Крым, отпуск у них, и попросил последить за псом, ключ от квартиры оставил – Иван нащупал в кармане магнитную карту.
Соревноваться с умственно отсталым – это как-то неспортивно.
Черная фигура подпрыгивала на месте и осыпала Ивана издевками, но его это больше не уязвляло. Махнув рукой – мол, счастливо оставаться, – он развернулся, намереваясь двинуть обратно.
– Слышь, Жуков, ты б погулял еще, побегал по крышам. Дома-то делать особо нечего, верно? Вот и не иди туда… – донеслось сзади.
Иван застыл. По спине пробежал холодок. Откуда «Председатель» знает, кто он? Иван ведь в маске, и Лали назвала его только по имени, фамилию не упоминала, а мало ли сколько Иванов в Москве – так почему обязательно Жуков?.. И почему это не надо возвращаться домой? Там что-то случилось? С отцом, с мамой? Сердце в груди заколотилось так, будто он пробежал пятнадцать километров в бодром темпе и без «подвески».
– А откуда ты…
Он еще только оборачивался, а уже краем глаза заметил, как чужак с места взвился над колючкой. И было что-то хищное в этом прыжке, будто хотел сверху навалиться. Иван рефлекторно пригнулся, шагнул навстречу, пропуская чужака над собой. Оставалось лишь чуть-чуть дожать, подтолкнуть, использовав напор атаки, как учил отец на тренировках. Что он и сделал. Легкое касание – и чужак грохнулся на рубероид, и вроде что-то хрустнуло, но тело в черном тут же вскочило на колени, метнулось к Ивану…
Яркая вспышка осветила обоих.
Это милиционер со скуки навел прожектор на пустырь у периметра и, наверное, очень удивился, обнаружив там две фигуры в масках. Так удивился, что сирена взвыла через секунду после того, как Иван выскочил из луча и припустил обратно.
– Всем оставаться на своих местах! Это приказ! – рявкнул мегафон, и сын министра Жукова едва не подчинился – ведь должен быть порядок, его так учили. Мышцы едва не свело, он сбился с бега на шаг паралитика, остановился.
Что скажет отец, когда ему сообщат, что сын задержан – в маске, у самой промзоны? Уж точно не «Спасибо, Ванечка».
Шажочек. Шаг. Еще. Прыжок. Медленно, а потом что было духу Иван помчался прочь по темной улице. Поначалу он петлял, ожидая, что в спину ему будут стрелять, как в фильмах про шпионов, которые нарушили государственную границу и потому получили по заслугам. Сгорая от стыда, он чувствовал себя таким же преступником, врагом народа.
Быстрее! Иван прыгнул на ближайший балкон, оттуда перебрался выше, еще выше, и вот он уже на крыше…
Главное – уловить момент, когда меняется центр тяжести. Ведь масло возвращается в баллоны и на спине появляется дополнительный вес, а потом насосы отправляют его в искусственные мышцы, и вновь в баллоны, и обратно в мышцы. Скорость процессов велика, но Иван ведь тоже не на месте стоит. Следующая крыша, еще одна, прыжок…
Обратно он несся быстрее, чем бежал за «Председателем».
К стыду примешивалась тревога. Отец, мама, надо срочно домой. Что-то случилось… Из-за этого он не мог наслаждаться ни с чем не сравнимым ощущением слаженной работы всех деталей «подвески», четко улавливающей малейшие нервные импульсы, а затем умножающей усилия человека в разы, тем самым позволяя совершать головокружительные прыжки. В темноте едва не наткнулся на старую спутниковую антенну – взвился, сальто вперед, пролетел над ржавым «тазом». Подошвы армейских ботинок соприкоснулись с горизонталью, сработали компенсаторы, вспухнув газовыми подушечками – на миг! – ровно настолько, чтобы почувствовался лишь легкий удар.
И дальше, дальше, быстрей!
– Ванька, ты куда?! А я?! – услышал он, застыл и метнулся назад, к стройной девушке ему по плечо, лицо которой тоже прикрывала маска – хитрая мордочка лисицы.
Маски покупали вместе, в одном супермаркете, в детском отделе.
Лали! Из-за всей этой беготни он совсем о ней забыл. Вот ведь кавалер – пригласил на свидание и…
– Забыл обо мне, да, Ванька? – Лали Бадоева, однокашница по МГУ и просто красавица, определенно умела читать мысли.
– Разве можно забыть о солнце? – Жуков-младший давно заметил, что подобная напыщенность нравится девчонкам.
Но не Лали.
– Только не говори, что занят и меня не проводишь, – предвосхитила она его следующую фразу. – Или будешь настоящим поросенком.
Как хорошо, что на лице маска и Лали не видит, как он прикусил нижнюю губу.
– Не поросенком, а свиньей. И не буду, а уже есть. Оставил тебя тут одну, такую хрупкую, нежную… – Иван попытался обнять Лали.
Она, как обычно, отстранилась:
– Если будешь хорошо себя вести, поцелую. Потом.
Иван аж онемел на миг. Мир преобразился, стал ярче, лучше. Даже голограмма Председателя во всю стену соседнего дома стала сразу… объемнее, что ли. Зачесанные назад волосы с проседью, великолепные усы, нос горбинкой, проницательный взгляд… Иван мысленно сказал ему спасибо, ведь всем хорошим, что есть в Союзе, народ обязан стараниям Председателя.
Три месяца назад Жукову-младшему исполнилось восемнадцать, а он еще толком ни с кем не целовался. Друзья частенько хвастались любовными приключениями, а Ивану даже соврать было не о чем, тем более что не терпел он лжи… Как-то все некогда было: теория с утра до ночи – математика, химия, экономика, менеджмент предприятий, внешнеэкономическая деятельность и прочее в том же духе, а после – тренировки, практика: дзюдо, огневая подготовка и симуляторы основных видов бронетехники Союза… И если знаниями овладевает каждый индивидуально – не выходя из квартиры, черпая мудрость из всесоюзной Сети, то экзамены надо сдавать лично – писать ответы на настоящей бумаге настоящими чернилами. Вот завтра Ивану как раз это и предстоит.
Но до того ли сейчас?
– Поцелуешь?! – Иван схватил Лали за руку, потащил за собой. – Тогда побежали!
Он и думать забыл о странном незнакомце в черном.

* * *

Магнитная карта-ключ от квартиры Сидоровичей лежала в одном из карманов пятнистого комбеза модного в этом сезоне покроя – Иван автоматически проверил, на месте ли. Тихонечко спрыгнул на балкон – чтобы не разбудить родителей. На душе было тоскливо. Ну кто его за язык тянул, а?
Проводил ведь Лали. И даже взял за руку. Но так переволновался, что ляпнул вдруг – мол, как это батя разрешает тебе, девчонке, по крышам бегать, с твоим-то сердечком? И все, как отрезало романтику. Вместо поцелуя кареглазая красотка принялась объяснять, что охрана наверняка уже составила рапорт, но Гурген Аланович в последнее время почти не бывает дома, он очень занят, поэтому еще не в курсе ее нового увлечения… На этом свидание закончилось.
Иван взглянул на часы – однако! На крышах ночь пролетает незаметно, а ведь до экзамена в универе остались считаные часы. Ну да ладно, не впервой. Все равно он лучший в группе. Да что там в группе, будем объективны – на потоке. Или даже на курсе. Или… Он всерьез готовил себя к тому, чтобы встать плечом к плечу с отцом и прочими Героями Революции. Вместе они поведут Союз к светлому будущему и новым свершениям!
Но это потом. Пока же надо незаметно попасть домой. Мама ведь не знает о его ночных прогулках, да и отцу он не торопился рассказывать о забавах бегунков.
Чтобы не потревожить предков, Иван оставил открытым окно, вот через него и залез с балкона в свою темную комнату. Главное – ничего не зацепить. Тут справа стол с учебным компом, дальше шкаф высотой в полтора роста, кровать еще… И везде цветы в горшках на стойках из стальной проволоки – мама выращивает, чтобы свежий воздух был, как она говорит. Цветы-травки у них по всей квартире натыканы, прям не дом, а целая оранжерея. Из-за этой ботаники Иван стеснялся приглашать друзей домой, а то начнут еще болтать, что Жуковы превратили квартиру в теплицу, помидорчики с огурчиками выращивают. Что, кстати, правда – на кухне есть пара кустиков. Отец откуда-то из провинции маму в Москву взял, а там принято так – чтобы хозяйство было. Да и вообще у Жуковых жилплощадь очень скромная, не то что у некоторых. Отец считает, что роскошь – это излишество, а всякое излишество есть зло.
В темноте споткнувшись обо что-то, Иван едва не растянулся на полу и очень этому удивился – как и отец, он уважал образцовый порядок. В его комнате все было на своих местах, ничего нигде не валялось. Так обо что же он споткнулся? Ведь даже носки не разбрасывал по углам, как это принято у некоторых. Странно… Осторожно двинулся к стене – под ногами пару раз что-то хрустнуло. Нащупал выключатель – загорелись все три лампочки люстры, и…
Иван обомлел. Весь пол был засыпан осколками цветочных горшков вперемешку с почвой и изломанными, растоптанными растениями. Шкаф стоял открытый, вещи из него валялись везде – и на кровати, и на столе. Учебный компьютер исчез. Гипсовый бюстик Председателя сбросили с полки, у него откололся нос.
Да что тут произошло вообще, а?!
– Мама… – Голос изменил Ивану. Хотелось крикнуть так, чтобы стены задрожали, а всего лишь прошептал. – Отец…
В тишине, царившей в квартире, грохот еще одного разбитого горшка прозвучал как выстрел. Из гостиной послышался какой-то шум. Не снимая ни поросячью маску, ни подвеску – не до того, – Иван рванул на звук.
– Предки дорогие, а что случилось у нас?.. – начал он в коридоре.
И замолчал, увидев отца.
Владлен Жуков – гордый сильный мужчина, на которого Иван мечтал быть похожим, – стоял посреди большой комнаты на коленях. Ладони на затылке. Лицо – всегда властное, без тени улыбки – разбито в кровь, из носа течет, марая алым белую майку. Все мышцы напряжены, бугрятся под сеткой вен. Отца не так-то легко сломить.
Мама – красивая, белокожая, со светлыми распущенными волосами – сидела в кресле, положив руки на сдвинутые колени. Ее пальцы дрожали, когда она поправила любимый шелковый халат. Она не сводила с отца голубых, как небо, глаз – точно таких же, как у Ивана. Все говорят, что он в мать.
– Что здесь… – снова начал Иван и замолчал.
Помимо родителей, в гостиной присутствовали еще пять человек в длинных черных плащах. Головы ночных гостей – за исключением одного – защищали титановые шлемы, как у патрульных, с матовыми забралами. У всех – автоматы, обычные милицейские АК-500 с коробчатыми магазинами и длинными интегрированными глушителями сплошь в дырках. В затылок отцу как раз упирался такой вот очень пористый цилиндр. Причем «калаш» на министра Жукова навел человек, который не считал нужным сохранять инкогнито. Левую сторону его лица разрубил надвое кривой глубокий шрам от коротко остриженных волос до нижней челюсти, прерывавшийся лишь над глазницей. Желтоватая болезненная кожа обтягивала скулы.
В гостиной не только все было разрушено, разбито и в беспорядке валялось на полу, но еще и воняло синтетическим табаком – тонкие губы человека со шрамом сжимали дымящуюся сигарету.
– Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера? – Иван действительно попытался улыбнуться, но получилось как-то криво, некрасиво. Надо попросить еще один дубль, а то Давид, извечный соперник, будет смеяться, увидев перекошенную Ванькину рожу по телику. – Это шутка, да? Реалити-шоу?
Хотя какая рожа, он же в маске.
Иван почти физически почувствовал, как уперлись в него взгляды всех в комнате. Матовые забрала, сигарета, отец…
– Сын, беги! – рявкнул Жуков-старший и, чуть развернувшись, толкнул плечом в бедро человека со шрамом, а тот как раз перенаправил глушитель на Ивана.
АК едва слышно чихнул, очередь прошмыгнула над головой Жукова-младшего, посыпалась штукатурка. Он рефлекторно присел – не испугался, не успел просто, да и не мог он поверить в реальность происходящего, просто удивился еще сильнее.
На него вмиг навели стволы остальные. С криком мать бросилась на ближайшего автоматчика, ударила кулачком в забрало. Это спасло Ивана – автоматчики переключились на новую цель, и пули, которые достались бы ему, беззвучно впились в тело матери. Ее швырнуло обратно в кресло, колыхнулись следом светлые пряди, опав на халат, прикрыв собой расползающиеся багровые пятна.
– Мама!.. – «Подвеска» кинула Ивана сразу через половину комнаты.
Отец перехватил его в прыжке. Безумное лицо, окровавленное, с выпученными глазами, заслонило собой весь ужас происходящего:
– Беги!!!
Как мячик для пинг-понга, Жуков-старший бросил сына через всю комнату в дверной проем.
Отец сильный, очень сильный, Иван когда-нибудь станет таким же… Баллоны на спине со звоном врезались в большое, в полный рост, зеркало. Посыпались, сверкая, осколки. Удара Иван не почувствовал – его комбез лишь с виду был обычным ширпотребом, на самом же деле почти полностью состоял из компенсаторов.
Осколки зеркала падали и падали на Ивана, а их сбивали пули, дробили в пыль, и чуть подрагивали «калаши» в руках…
Все произошло за какие-то доли секунды.
Казалось, «подвеска» вновь сработала сама собой – Ивана кинуло дальше по коридору, туда, где горел свет. Это тело, подчиняясь инстинкту самосохранения, приняло решение раньше мозга и начало действовать, а искусственные мышцы лишь усилили порыв. Вжикнув, пуля отрикошетила от баллона, правый бок вдруг стал горячим-горячим, будто ошпарили кипятком, а в следующий миг Иван уже скрылся в своей комнате.
В голове звенело. Она превратилась в пустоту, где не обреталось больше ни единой мысли.
С разбега он прыгнул в открытое окно.
И вот только там, снаружи, между небом и улицей внизу, его скрутило от боли утраты: мама!..
Багровые пятна. Пряди волос.
– Мама!!! – Крик разорвал легкие, Иван задохнулся, открыл рот широко-широко, но спазм сдавил горло, воздух не проникал внутрь.
Перед глазами вспыхнуло – «Слава Союзу! Слава Революции!». Иван ударился во что-то упругое, но крепкое. Прочесав лицом по тонкому стеклопластику, он рефлекторно махнул руками, пытаясь закрепиться и все же безнадежно соскальзывая. Схватившись за ограждение, опоясывающее дирижабль – а Иван свалился именно на «бочонок», что петлял между небоскребами, – он повис над пропастью, дном которой была проезжая часть проспекта Героев Революции. Воздух с шумом ворвался в легкие.
Дирижабль, не предназначенный для того, чтобы на нем катались студенты, накренился.
– Ушел, паскуда! – послышалось сверху, из окна комнаты Ивана.
Похоже, оболочка, наполненная газом, скрывала беглеца от убийц.
– Командир, я за ним?
Иван замер, напряг слух.
– Тебе бы только за мальчиками бегать. С ориентацией все в порядке?
– Да я…
– А то смотри, в лагерях таких любят. Всем бараком… Ур-роды, мать вашу! Пацана сопливого завалить не смогли! А ну министром займитесь, пока и он не сбежал!
Хлопнула рама, стало тихо.
Ивана трясло, зуб на зуб не попадал. Что произошло?! Как такое вообще может быть?! Отец, мама… И в него стреляли по-настоящему, а не в симуляторе, где отрабатываются практические занятия по тактике ведения боя, – это не военная кафедра МГУ, это всерьез.
Меж тем дирижабль, зарывшись носом вниз, падал – проспект стремительно приближался!
Когда до асфальта оставалось метров десять, Иван подобрался и прыгнул. Приземлился мягко, умело – и сразу побежал. Не сбавляя темпа, обернулся. Дирижабль падал на него. Два электродвигателя на корме вращали винты, которые придавали ускорение всей конструкции. Система управления и стабилизации в небольшой черной гондоле на «брюхе», издавая пронзительный писк и мигая красным, пыталась выровнять дирижабль. Рули высоты встали соответственно, но от столкновения с горизонталью летательный аппарат могло спасти лишь чудо – для маневра просто не было ни места, ни времени.
Иван распластался в «броске гепарда». Но «подвеску» заклинило в бедре, он упал, покатился по асфальту, вскочил, опять упал, пополз… Позади заскрежетало, громко хлопнуло, будто две огромные ладони схлестнулись, засвистело чайником размером с цистерну. Встав на колени, Иван завалился на бок и быстро-быстро откатился в сторону. Едва не задев его, оставляя на асфальте глубокие борозды, мимо протащило то покореженное и потерявшее форму, что осталось от мини-цеппелина, – винты продолжали вращаться, толкая вперед обломки шпангоутов с разодранным стеклопластиком.
Если бы не «подвеска», Ивана размазало бы по проспекту. Согнувшись вдвое, едва успев снять маску, он выплеснул содержимое желудка. Как-то накатило все сразу. Почему в него стреляли?! Ведь он верен заветам Председателя. Он – отличник, спортсмен. У него есть девушка. Он ведет правильную, здоровую жизнь! И отец… Почему отец стоял на коленях?! За что убили маму?!
Из глаз лило, из носа текло, с подбородка свисало. И не было сил выпрямиться, Ивана хватало только на то, чтобы сдерживать рыдания, клокочущие в груди.
И тут его осенило.
Этому кошмару можно дать только одно объяснение: шпионы проникли в дом, чтобы захватить и вывезти из страны Владлена Жукова. Почему именно его? Да потому что отец – важный государственный деятель, а не какой-нибудь рядовой союзник!
Шпионов нужно задержать и обезвредить!
Вытерев лицо и рот рукавом комбеза, Иван кинул взглядом по сторонам. Одному с врагами не справиться, нужна помощь. Как назло, никого рядом не было. Город спал, не подозревая о злодеяниях, что творились по соседству.
Надо куда-то бежать, кого-то звать на помощь. Но куда? И кого?..
Обломки дирижабля с грохотом врезались в цветочный киоск у перекрестка, метрах в тридцати от Жукова-младшего. Все еще вращаясь, винты перемалывали гвозди́ки и розы, расшвыривая по сторонам лепестки. Словно только того и ожидал, из-за угла, визжа покрышками всех восьми колес, выскочил, на ходу разворачиваясь, патрульный панцер. Эта мощная махина еще не остановилась, а с брони уже ссыпались двое в бронежилетах поверх формы – оранжевые надписи «ДПС» на груди сразу бросались в глаза. Немного напрягло то, что на патрульных были точно такие же шлемы, что защищали головы шпионов. Двери по бортам панцера распахнулись, оттуда выпрыгнули еще двое. Тяжело, грузно затопали ботинки по асфальту. Башенка, вжикнув, направила на Ивана девяностомиллиметровую автоматическую пушку и спаренный с ней пулемет. Затрещала радиостанция, пристегнутая к предплечью одного из бойцов: «База вызывает «Сокола». Доложите обстановку». Боец поднес радиостанцию к забралу, что-то пробурчал в ответ.
На душе Ивана стало чуть легче, едва он представил, как сейчас вместе с этими бравыми парнями поднимется к себе домой и вмиг одной левой расправится с врагами Союза.
– Нужна помощь! Совершено нападение! Моя семья! Отец!..
Его молча шибанули прикладом в грудь.
Это было не больно – компенсатор комбинезона смягчил удар, – но обидно до ужаса.
– Что вы делаете?.. – Иван чуть отступил. – Там шпионы!
Он махнул рукой в направлении своего дома, а в следующий миг оказался животом на асфальте, руки ему завели за спину, причем явно хотели сделать это как можно больнее. Ядреная смесь из «ароматов» горячей смазки и взопревших в униформе тел заставила его поморщиться. В милиции работали только персы, союзники так низко не опускались.
– Прекратите! – потребовал он, и когда желаемого не случилось, разозлился.
Вырвался без труда, спасибо «подвеске». Поднявшись, кинул одного недоумка через бедро, а второго – с рацией – просто оттолкнул от себя так, что тот растянулся на проезжей части. И плевать на пушку с пулеметом! Пусть целят в него из автоматов!..
– Шпионы! Нужна помощь! – крикнул он. – Страна в опасности!
В ответ из-под матовых забрал послышался хохот. Веселились даже те, кто валялся на асфальте.
Из люка панцера высунулся коротко стриженный череп механика-водителя.
– Парни, аккуратней с ним. Допился, видать, до белочки. Ему проспаться надо.
Все лицо механика до самого подбородка было перемазано черным.
– Точно, в номер люкс блондинчика. – Милиционер, которого Иван толкнул, неторопливо встал, рация на его предплечье зашлась треском. – Там его и опохмелят заодно.
Эти шуточки окончательно вывели Ивана из себя:
– Прекратите! Вы обязаны помочь. Совершено преступление и…
– Может, он чем серьезней закинулся? – Чумазый определенно испытывал терпение Ивана. – Слышь, чудило, ты б с наркотой завязывал.
– Да что вы себе… – Закончить Иван не успел. В голове его будто взорвалась петарда. Перед глазами вспыхнуло, посыпало искрами.
Похоже, его ударил по затылку тот милиционер, которого он кинул через бедро. Со спины зашел и… Словно издалека Иван услышал, что за сбитый дирижабль его по голове не погладят, пожизненный срок в лагере обеспечен… Какой еще лагерь? Что за срок? Его, похоже, приняли за преступника. Но ведь он жертва нападения, это чудовищная ошибка! Надо рассказать, объяснить.
– Это ошибка, я…
Боль пронзила каждую клетку тела. Патрульный с рацией – сволочь! – ткнул ему в шею электрошокером. Запахло паленым. Мышцы свело судорогой, позвоночник словно вынули, а вместо него засунули раскаленный докрасна лом. Руки не слушались, ноги подогнулись. Язык распух, заполнив собой рот и свинцово потяжелев. Перед глазами все плыло.
Ивана подтащили к панцеру, бесцеремонно содрали с него «подвеску», вывернули карманы.
Слух то пропадал, то возвращался. Сквозь звон в ушах он услышал что-то о нарушении комендантского часа, порче союзной собственности и нахождении на улице в нетрезвом виде… Милиционер отвел руку с рацией от забрала, из-под бронежилета ловко выдернул коммуникатор и принялся заполнять графы протокола задержания, тыча в экран кончиком пальца.
– Посмотрим, кто тут у нас…
Ладонь Ивана прижали к сканеру. Результат патрульных не удовлетворил, они проделали это еще несколько раз.
– Опять сломался, – услышал он. – Не определяет.
– Это у тебя мозги сломались. Удостоверение проверь.
– Уже. Не подшитый он. И в карманах пусто, ключ от квартиры только. И это, командир, у нас тут огнестрельное, бок ему продырявили – несерьезно, слегка, но все-таки.
– О как. Чую, крупняк попался. – Подняв забрало и превратившись в молодого человека на пару лет старше Ивана, патрульный пообещал рации, что сокол скоро прилетит на базу с добычей в клювике. – Впервые вижу настоящего подпольщика. Парни, нам всем за этого блондинчика медали дадут. Грузите его.
Ивана швырнули на неудобное кресло из стали и пластика. У низкого потолка едва мерцала крохотная лампочка. Двери панцера с лязгом захлопнулись. Взревел мотор. Вонь пота и горячей смазки стала просто непереносимой. Его бы вывернуло еще раз, но в желудке уже было пусто.
Подпольщик?.. Мысли тяжело ворочались в голове. Какой еще подпольщик? Да, у обычных союзников и у персов тоже удостоверения личности – чипы – вшиты под кожу на запястье, но Иван ведь сын самого Владлена Жукова, министра иностранных дел. Он принадлежит к элите Союза Демократических Республик, у него удостоверение личности не под кожей, а в нагрудном кармане комбеза.
Неужели потерял?..

Глава 2
Гражданин великой страны

После финальных аккордов ансамбля балалаечников, под трезвон которых выплясывали девушки в кокошниках, Иван потуже затянул пояс кимоно.
Давид – его неизменный соперник – сделал то же самое.
– Давай, что ли? Покажем высший пилотаж?
Чуть пожав плечами – мол, почему бы и нет? – Жуков-младший кивнул.
Вместе они безупречно исполнили физкультурный комплекс «Готов к труду и обороне Союза», проще говоря – ГТОС. И все это под новый хит «Славься в веках!», который вот уже неделю с утра до вечера крутили по радио во всех учреждениях, в кафе и просто на улицах. От бодрого ритма и искреннего текста о том, что Председатель с нами, Председатель знает, как сделать нас счастливыми, становилось светлее на душе, хотелось улыбаться и говорить соседям приятное.
Иван и Давид – верные сыны Героев Революции, и потому им позволили выступать перед собранием в Новом Кремле, в просторном зале с мраморными колоннами, портьерами из бархата и бронзовыми люстрами у высокого потолка. Здесь пахло ванилью. Говорят, это любимый аромат Председателя. Иван с умилением скользил взглядом по строгим костюмам и гладко выбритым лицам управителей страны. Прекрасные дамы в великолепных нарядах их сопровождали. Детишки спокойно стояли в сторонке, проникнувшись всеобщей торжественностью и даже не пытаясь носиться по залу наперегонки. Официанты в отглаженных брючках, белых рубашках, сюртуках, с галстуками-«бабочками» шмыгали тут и там, манипулируя подносами, заставленными бокалами с «Абрау-Дюрсо» и рюмками с «Пшеничной», а в придачу тарталетками, полными белужьей икры.
Где же Лали?
Отец ее, Гурген Аланович Бадоев, министр восстанавливаемых ресурсов, стоял в окружении замов, которых по именам и лицам запоминать было совершенно необязательно, ибо министр менял их чаще, чем носки. По этой, верно, причине на каждом из его помощников был особого цвета пиджак. Зам по авиационной промышленности носил небесно-голубую одежку, зам по автомобильному и тяжелому машиностроению – малиновую, металлург – серебристую, угольнопромышленник – соответственно угольно-черную. Больше всех не повезло заму по химической промышленности, он в своем оранжевом наряде смотрелся неизменно вычурно на всех сборищах – независимо от того, кто занимал этот пост.
– Гляди-ка, – Давид чуть толкнул Ивана локтем и указал глазами, – Бадоев желто-голубого отчитывает. Вот умора!
Низенький толстяк, отвечавший за электронную промышленность, преданно внимал министру, не имевшему привычки стесняться в выражениях. Как раз сейчас Бадоев, как всегда одетый во все белое, поминал мать зама, с которой он якобы имел оральную половую связь. Дамы, попавшие в радиус поражения голосовых связок Гургена Алановича, неуверенно хихикали, будто услышали пикантную шутку. Министр Бадоев – один из самых влиятельных людей Союза.
Мимо сцены, на которой Иван и Давид демонстрировали сейчас ката, промаршировал, чеканя шаг и бряцая орденами на кителе, министр обороны – генералиссимус Сердюк. За ним семенили адъютанты тоже весьма пенсионного возраста, живые еще только потому, что все органы им меняли раз пять, не меньше. Как-то отец обмолвился, что до Революции Сердюк был заведующим секцией в мебельном магазине, это, впрочем, ничуть не помешало ему возглавить войска Союза и дать отпор всем внешним и внутренним врагам… Бахнув дверью с буковкой «М», Сердюк скрылся от легких улыбок весьма упитанных министра внутренних дел и министра специального строительства и монтажных работ – Василия Ивановича и Ивана Васильевича соответственно. Их пухлые лоснящиеся лица никак не соответствовали образам умелых командиров армий, отражавших атаки интервентов во время Революции, но поверьте, именно так они отличились многие годы тому назад. В сражениях Иван Васильевич даже потерял ногу, а Василий Иванович едва не утонул в Днепре, к которому войскам Союза пришлось временно отступить, чтобы перегруппироваться и нанести сокрушительный удар.
– Давай, что ли? – Давид, раскрасневшийся, возбужденный, поправил кимоно на мускулистой груди. – По очереди десяток самых эффектных бросков. Чур не повторяться!
Пожав широкими плечами, Иван позволил швырнуть себя на татами.
Среди молодежи из Министерства энергетики, стоящей особняком, Лали тоже не было. Предыдущий глава всех электростанций и высоковольтных линий скончался пару месяцев назад, вместо него назначили выпускника МГУ, худого, чуть согнутого парня со взглядом человека, способного на все. Он был лысым как колено, над виском выделялось нечто вроде шрама, будто родную кожу там сняли, а взамен пересадили чужую, отличавшуюся по цвету. Вроде бы в прошлом он вел чуть ли не антисоюзную деятельность, и, глядя на команду его замов – по атомным станциям, гидроэнергетике и ветро-солнечному направлению, – таких же молодых и резких в движениях юнцов, Иван не удивился бы, окажись слухи правдой.
У дальней стены композитными изваяниями застыли бравые киборги, надежда и опора Союза. Конечно же служить на границе, охраняя покой и мирный труд союзников, – это предел мечтаний любого киборга. И только лучшим из них, проверенным в схватках бесстрашным героям, доверяют жизни правителей Союза Демократических Республик.
По периметру зала на значительной высоте от пола располагались окна-витражи с портретами Героев Революции. Если что, можно подмигнуть стеклянному образу отца – вон его витраж, через один от лика Председателя.
Шумела у входа толпа вновь прибывших. Точнее, опоздавших. Иван постоянно косился на это сборище, надеясь увидеть стройную фигурку Лали.
Чтобы попасть сюда, в святая святых, нужно пройти через десяток проверок различными сканерами. Эти меры предосторожности необходимы, чтобы не дать шпионам и наймитам-террористам пронести оружие. В зале заседаний АК-500 есть только у киборгов.
– Давай, что ли, заканчивать?
В последний раз грохнувшись на татами, Иван ухватился за протянутую руку. Хлопнув его по плечу, Давид помог подняться. Они поклонились зрителям. В ответ раздались аплодисменты, кто-то подогретый шампанским даже потребовал выступить на бис. Особенно старательно восхищались представители духовенства в черных до пят рясах – отец Давида курировал Комитет по религии. Повинуясь душевному порыву, Иван перекрестился, устремив взор на огромный герб Союза, занимавший всю дальнюю стену зала: кумачовое поле со снежно-белым кругом в центре, на котором чернели два молотка и меч острием вниз. Красное поле – это память о пролитой крови борцов за свободу. Белый круг – символ стремления ко всему светлому, прогрессивному. Два молота – единство союзников и персов. Меч – способность дать отпор любому врагу.
Жаль, Председатель не посетил мероприятие. Иван вознес бы молитву в его честь, как делал это по воскресеньям в храме на первом этаже небоскреба, где жила семья Жуковых.
– Кого я вижу?! Давай, что ли, к нам! – услышал Иван восторженный рев Давида. – Вон Жуков уже весь извертелся, тебя высматривая.
– И совсем я не… – Смутившись, Иван замолчал.
Лали, поднявшаяся на сцену, сегодня была просто восхитительна. Ее длинные черные волосы, обычно заплетенные в толстую косу, на сей раз были распущены по спине до самых ягодиц. Белоснежное платье интересно сочеталось с темной кожей. Карие глаза радостно блестели – Ивану хотелось думать, что из-за него.
– Экая ты восточная красавица, – продолжал Давид делать неуклюжие комплименты. – Типа Жасмин из мультика. Хочешь, я буду твоим Аладдином?
Словно не замечая Давида, она подошла к Ивану:
– Ванька, привет. Побегаем сегодня?
Он пожал плечами:
– Может, не стоит?
Новорожденная Лали не должна была выжить, но врачи сделали операцию – и с тех пор у нее в груди имплант, экспериментальная на тот момент модель. Ей нельзя напрягаться, резкие движения противопоказаны. И хоть давно уже существуют более надежные органы, намного превосходящие искусственное сердце Лали, увы, ей не повезло особо. Врачи, все как один, категорично заявили, что второй пересадки она не переживет из-за проблемы с сосудами. Ее сверстники проживут дольше, чем она, ведь изношенные легкие и почки, к примеру, им без труда заменят. А вот дочери министра Бадоева все это недоступно, будто она обычный перс, а не представитель союзной элиты…
Если б Иван знал о ее особом случае, он, конечно, не стал бы дарить ей «подвеску». А так чуть ли не силой затащил чернобровую красотку на крышу… Но ведь ей понравилось! Понятно, она бегала не так быстро, как Иван, но… Только позавчера призналась, что ей вообще-то нельзя.
– Извини, Ванька, я не расслышала.
– Не надо рисковать понапрасну. – Он попытался обнять ее.
Рассмеявшись, Лали увернулась:
– Значит, в том же месте в то же время.
Она спорхнула со сцены в зал, где не было никого прекраснее ее… Иван столкнулся взглядом с Гургеном Алановичем и вздрогнул от неожиданности. И еще ему показалось, что… Ерунда, в общем. Улыбаясь, министр восстанавливаемых ресурсов погрозил Ивану пальцем.
Как-то Жуков-младший спросил у отца, что это за ресурсы такие, а тот неожиданно разозлился и велел не совать свой нос куда не следует.
– Ты поосторожней с девчонкой, – шепнул на ухо Давид. – Уж больно у нее батя крут. Отсекает ухажеров на раз.
Все знали, что Давид неровно дышит к Лали и не единожды к ней подкатывал.
– Не переживай, дружище, меня не отсечет.
– Ну-ну. Если что, живо пойдешь по этапу на восстановление.
– Куда пойду? – не понял Иван.
Но Давид лишь махнул рукой – мол, не важно, забудь.
Уже забыл. Ведь рядом хоть соперник, но все же друг, и сегодня вечером у Ивана будет свидание с девушкой, лучше которой нет во всем Союзе. Мало того – ему только что аплодировали самые могущественные люди страны!
Вот-вот начнется совещание министров – отец накануне выглядел озабоченным, долго листал бумаги, что само по себе уже признак особой важности: в твердых копиях хранятся лишь очень секретные документы, не имеющие цифрового аналога. Он засиделся за коммуникатором до утра. А так и не скажешь – в руке бокал с шампанским, из которого отец не сделал ни единого глотка, он бодр, смеется и, оттеснив Бадоева от его разноцветных замов, хлопает по плечу, что-то говорит.
Глянув еще раз в зал, Иван отправился за сцену. Нужно переодеться и топать домой.
Ночью, встав попить воды, он случайно подслушал разговор отца с матерью. Отец утверждал, что Первому – так называют первого заместителя Председателя – давно уже осточертели соратники по Революции и на заседании Первый представит нового министра образования…
На улице его – вот так сюрприз! – поджидала Лали:
– Ванька, ты чего так долго?
Она даже разрешила взять ее за руку. И его счастью не было предела.
В небе ни облачка. Светло, тепло, воздух чистый. И плывут над головами дирижабли, и катят по широким проспектам электрокары, а не какие-то там тачки с двигателями внутреннего сгорания, загрязняющие атмосферу, как в других – отсталых! – странах. На улицах много людей в белых одеждах, лица радостные, слышится смех. И реют флаги над домами, и льется торжественная музыка. На каждом перекрестке с брони панцеров благожелательно глядят на союзников патрульные, на рукавах у них повязки с символикой СДР. И гордость переполняет, так и хочется выкрикнуть: «Я – гражданин великой страны!»
– Смотри, Ванька, какие смешные!
Навстречу парочке маршировали детишки. Все такие аккуратные, чистенькие. Мальчики одинаково пострижены, у девочек косички с бантиками. На шеях сталкерские галстуки повязаны. И так они задорно горланили речевку, что Иван с Лали не удержались, подхватили:

Кто шагает дружно в ряд?!
Это сталкеров отряд!
Председатель нас ведет!
С ним идем вперед, вперед!
Расхохотавшись, они на миг обнялись, но Лали сразу же отстранилась. Иван в смущении отвернулся. И даже покраснел немного.
– Ванька, а ты знаешь, что Председатель в детстве был ярым фаном одной компьютерной игры, благодаря которой юные сталкеры и получили свое название?
– Ну это вряд ли.
– Мне папа рассказывал…
…А вечером они взобрались на крышу, нацепив на лица смешные маски, и помчали так быстро, как только могла Лали.
Потом этот странный чужак в черном.
И беззвучная вспышка выстрела, и мама падает…

* * *

Иван очнулся на полу.
По решетке резиновой дубинкой колотил взъерошенный милиционер – ремни бронежилета ослаблены, шлема нет, верхние пуговицы на униформе расстегнуты.
Выпучив глаза, брызгая слюной, взъерошенный заорал:
– Подъем, суки! Подъем, я сказал!!!
Жуков-младший поспешно вскочил с бетонного пола – с топчана он только что грохнулся от неожиданности, из-за этого вопля. Все тело отозвалось болью. Где он? Что с ним?..
Серые стены с множеством надписей и рисунков – все неприличные, освещение скудное, какие-то люди, грязный унитаз без сидушки, рядом с ним на полочке рулон туалетной бумаги…
Пока он глазел по сторонам, память медленно возвращалась. В панцере – «Соколе» – его привезли в милицейский участок, то есть на «Базу». Затем у командира экипажа затрещала рация, кто-то поинтересовался, где этого мудака-лейтенанта носит, почему на улицах пусто. Потребовав, чтобы захват блондинчика записали на него, лейтенант удалился – его бронированная «пташка», стирая покрышки об асфальт, резво умчалась по вызову. Ивана же – представителя золотой молодежи! – пинком под зад втолкнули в камеру.
Здесь, за решеткой, не было союзников, зато хватало персов. Более или менее придя в себя, Иван сразу это понял. Он знал, что все персы – грязные и неполноценные и что они злобливы и завистливы. Он с десяток раз перечитывал файл Министерства здравоохранения «О перспективах развития персонала».
Обхватив голову руками, возле унитаза на корточках сидел мужчина в оранжевом комбинезоне экологической службы. Он шумно дышал, и на выдохе от него муторно несло кислым перегаром – накануне, похоже, хлестал эколог отнюдь не шампанское. На топчане напротив сутулый бородатый старик вдруг закашлялся, прикрыв платком рот. Кашель был таким сильным, что старика прямо всего трясло. Иван брезгливо отвернулся, заметив на платке алые пятна.
– Вам полегчало? – Его за локоть тронула немолодая уже женщина в бледно-зеленом комбинезоне уборщицы.
Наверное, недавно она мыла полы, а теперь вот хватает Ивана. Он так шарахнулся от нее, что заныл бок.
– Вы бы не делали резких движений. – На морщинистом лице женщины навечно застыло участливое выражение. – Кровотечение я остановила. Но надо обязательно показаться доктору.
Кровотечение?..
Ах да, его же ранили! Все так завертелось, что даже не было возможности… Комбинезон прострелен, компенсаторы вокруг пулевого отверстия пропитались кровью. Иван потянул бегунок «молнии» вниз. Сквозная рана с двух сторон была чем-то залеплена, какой-то пастой.
– Вам повезло, что тут оказалась бумага. Я пережевала ее и… – Женщина замолчала, заметив, что Иван скривился, а потом опять заговорила: – Мы так в лагере делали. Врача у нас не было, а производство травмоопасное… Меня в Москву перевели в качестве поощрения, как самую лучшую. А тут мой начальник, он же мне в дети годится, стал предложения неприличные делать, а я…
Она продолжала нести бред про какой-то лагерь и какие-то свои сексуальные фантазии, но Иван не слушал. Он боролся с желанием выковырять из себя бумажные пробки и не делал этого лишь потому, что понимал – без них он истек бы кровью, женщина спасла ему жизнь. По совести, ее находчивость достойна восхищения. Значит ли это, что персы не такие уж ограниченные? Да и злобным поступок женщины никак не назовешь…
Из состояния задумчивости его вывел рык взъерошенного милиционера:
– Всем отойти от двери! Или открою огонь на поражение!
Во-первых, у двери никого не было. Во-вторых, открыть огонь на поражение резиновой дубинкой крайне сложно, а иного оружия у взъерошенного не было. Иван собрался указать служителю закона на эти несуразности, но в последний момент передумал.
Щелкнул замок, решетчатая дверь со скрипом открылась.
– Давайте сюда эту суку! – опять брызнул слюной милиционер.
Его коллеги, двое громил, притащили паренька в черном комбезе из искусственной кожи, с капюшоном – таком же модном в этом сезоне среди молодежи, как и прикид Ивана. Парню заломили руки так, что лицом он едва не касался пола. И напрасно его пнули под зад – стоило лишь отпустить, сам ввалился бы в камеру. А так он пролетел через все помещение и врезался головой в грудь эколога. Оттолкнув новичка, тот навис над унитазом. В камере резче запахло перегаром.
Следом швырнули какую-то палку. Скрип петель, щелчок замка. Троица удалилась.
– Извини, братан. – Новичок, а был он примерно одного с Иваном возраста, похлопал эколога по спине.
Хоть русые волосы парень коротко стриг, было заметно, что они вьются. Лицо его покрывали мелкие шрамики, будто кожу пинцетом пощипали. Заметно хромая – припадая на правую ногу, – он поднял палку, довольно длинную, вроде бы телескопическую, и, опираясь на нее, подошел к топчану.
– Извини, отец, потесню маленько. – Хромой присел рядом с дедом, который встретил его очередным приступом кашля.
Палка – это трость, понял Иван. А еще у персов бывают костыли и кресла на колесах, он об этом читал.
– Хрена ты на меня уставился? – Новичок поймал его взгляд. – Я тебе чего – порносайт с телочками? Или тебе мужики нравятся?
Жуков-младший, который никогда раньше не видел инвалидов, отвернулся. Ему здесь не место. Он попал сюда по ошибке. Надо выбираться. Подойдя к решетке, прижался к ней сначала одной щекой, потом второй. Если левую половину лица вдавить в прутья, взгляд упирается в дверь в конце коридора. На двери табличка, что́ там написано – не разобрать, далеко. А вот если правую – видно большую, в половину стены, телевизионную панель в холле, где собрались милиционеры.
По телику показывали «Голодуху». Тип, похожий на обтянутый кожей скелет, брел по пустынной приграничной территории на севере Афганистана. Питаясь скорпионами, без малейшей защиты от зноя, не имея ни капли воды, он сумел протянуть аж два дня. За что его так? Экран заполнила улыбка ведущего программы, с радостью сообщившего, что «скелет» – маньяк, он изнасиловал и убил двадцать семь женщин, коллег по работе на обувной фабрике. Но пора взглянуть на второго участника нашего шоу, которому вовсе не жарко в ледниках Тибета, и еще, дорогие телезрители, знайте, что тот, кто сумеет победить в нашем шоу, получит полное прощение Председателя и пожизненную пенсию в размере тысячи рублей ежемесячно. При этом ведущий подмигнул – мол, мы-то с вами знаем, что этим подонкам не выжить. У него получилось так задорно, что Иван едва не подмигнул в ответ.
Началась реклама – «Приобретайте электрокары «АвтоВВАЗа», единственного производителя в Союзе», – и взъерошенный милиционер, сидевший за столом в конторке из бронестекла, переключил на «Русскую рулетку».
В прямом эфире две женщины неопрятного вида – персы, конечно, – поочередно вращая барабан нагана, приставляли ствол к виску и жали на спуск. В барабане, конечно, один патрон. Каждый третий выстрел – в воздух, на удачу. Шоу продолжается до тех пор, пока одна из участниц не вышибет себе мозги. Если в течение получаса ни одна не умрет, комнату, где их закрыли, наполнят смертельным газом. Поначалу участницы не спешат подносить к голове оружие и корчат страшные рожи, вскрикивают и визжат, но ближе к концу передачи становятся расторопнее… Это шоу почему-то нравилось маме, Ивана же оставляло равнодушным. Зато «Обдолбись и спусти» вызывало отклик в его душе. Ведь там показывали, как аморально и вредно употреблять наркотики, и потому его участники в прямом эфире нюхали кокаин, вкалывали героин и глотали ЛСД, а потом занимались сексом и попутно несли полный бред, описывая свои ощущения.
Все эти реалити-шоу исключительно воспитательные. В них участвуют враги Союза, нарушители общественного спокойствия, шпионы и прочие асоциальные элементы. И чем кровавее шоу, тем более злые противники режима несут заслуженное наказание перед камерами. Есть мнение, что сам Первый придумывает новые шоу, это у него вроде хобби.
Иван уже собрался крикнуть, чтобы выпустили – ему тут не место, нужна «скорая», он же ранен, и отец, и что с мамой, и шпионы… Но тут взъерошенному на потертый, весь в пятнах коммуникатор пришло сообщение, прочитав которое он с видимым неудовольствием поднялся и обернулся, встретившись взглядом с Иваном. Выпученные от ярости глаза милиционера не предвещали ничего хорошего. Угрожающе постукивая дубинкой по ладони, страж закона направился к камере.
Слова застряли в глотке, Иван просипел нечто невразумительное. А когда резина гулко врезалась в стальные прутья возле лица – отпрянул.
– Ну, сука, на выход! Чего вылупился?! Да, ты, кто ж еще?! На выход! Живо!
– Как вы со мной разговариваете?.. – выдавил-таки из себя Жуков-младший и расправил плечи. – Отведите меня к вашему начальству!
– Да без проблем. – Взъерошенный гнусно захихикал. – Министр внутренних дел уже ждет.
Эта новость взбодрила Ивана так, что даже боль в боку почти утихла.
– Василий Иванович здесь? Отлично. Немедленно сопроводите меня к нему!
Сзади, от топчана, где сидели старик и новичок, послышалось:
– Во дурак! Какой дурак!..
Гордо задрав подбородок, Иван вышел из камеры.
Под ногами сначала зашуршал линолеум, а в кабинете, куда его сопроводил милиционер, заскрипел паркет. Здесь было тускло и дуло в спину из щелей оконной рамы. Стекла за решеткой ржавых прутьев не мыли небось с самой Революции. У потолка медленно вращал лопасти вентилятор. Стальной сейф ютился в углу. За столом, заваленным шелестяшками из-под чипсов, сидел худой как скелет мужчина в коричневом пиджаке, потертом на локтях. Из-за чрезмерной общей стройности мужчины его нос, лоснящийся от жира и покрытый черными угревыми точками, выглядел несуразно большим наростом.
– Свободен, – устало бросил мужчина, и взъерошенный скрылся за дверью.
Веки хозяина кабинета воспалились от недосыпа, галстук на шее болтался мятой тряпкой, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты. Неопрятность – это местный шик, понял Иван. Присесть ему не предложили, и он встал посреди кабинета, брезгуя перекошенным офисным стулом, наверняка предназначенным для посетителей.
Пауза затягивалась.
– А где Василий Иванович? – Жуков-младший не выдержал первым. – Кто вы такой?
Не удосужившись дать ответ, носатый вытащил из ящика стола новую пачку чипсов, открыл ее и принялся смачно хрустеть, закидывая в рот желтоватые изогнутые пластинки, напечатанные небось самым паршивым матрикатором в Москве. В животе у Ивана забурчало.
– Ну что, сознаваться сразу будем? Или устроим сначала садо-мазо? – Без малейшего интереса носатый взглянул на Ивана. – Предупреждаю: боль причинять буду я.
Жуков-младший презрительно смерил взглядом его тщедушную фигурку.
– Я так понимаю, министра внутренних дел здесь нет. Он бы не позволил развести тут бардак. – Заметив край коммуникатора под грудой мусора на столе, Иван потребовал: – Немедленно свяжите меня с руководством. Или с министром восстанавливаемых ресурсов.
Мысль попросить о помощи Бадоева только что пришла ему в голову, ведь отец и Гурген Аланович – друзья и соратники, они столько лет вместе, плечом к плечу работали на благо Союза. Бадоев конечно же поможет разобраться в непростой ситуации и наказать виновных.
– С кем, с кем?! – Подтянув к себе коммуникатор, носатый улыбнулся, продемонстрировав гнилые зубы, а потом громко, с удовольствием расхохотался.
В милицию только смешливых берут? Патрульные, теперь этот… Иван решил не горячиться, ведь у персов с мозгами проблемы, им нужно несколько раз повторить, чтобы дошло. Не обращая внимания на смех, он рассказал про шпионов, которые проникли к нему домой, взяли отца в плен, стреляли в маму и ранили его, Ивана.
Обтянутое серой кожей лицо носатого стало серьезным, он слушал куда внимательнее, чем экипаж панцера, и даже задал несколько вопросов. Потом достал из стола сканер и велел приложить руку, что Жуков-младший, подойдя ближе, и сделал.
И ни писка, ни отпечатка ладони на сенсорном экране.
В МГУ, проходя через пропускник, Иван каждый раз кладет руку на сканер. Раздается писк. А когда убирает ладонь – на экране остаются светящиеся папиллярные узоры пальцев, которые гаснут, стоит только проследовать дальше. Биометрические данные каждого, кто рожден в СДР, занесены в специальную базу, определяющую степень допуска того или иного гражданина. Помимо отпечатков пальцев, сканер считывает информацию с чипа, вшитого под кожу на запястье. Вот только чипа под кожей у Ивана никогда не было, ибо он принадлежал к особому классу союзников.
– Еще раз. – Носатый нахмурился.
Иван вновь прижал пятерню к сканеру. И опять безрезультатно.
Задумчиво отобрав сканер, носатый решил испробовать его на себе. Заверещав, устройство подтвердило личность – Иван успел прочесть с экрана, что носатого зовут Адольф Петрович Шухов и что он старший следователь второго отделения милиции Москвы.
– Еще раз.
Иван послушно шлепнул ладошкой по сканеру. Никакой реакции. А ведь старшего следователя определяет – значит, исправен. Но почему тогда в упор не видит Ивана Владленовича Жукова?..
– Сознаваться сразу будем? – пробормотал носатый, достав из стола пластиковый лоток, в котором лежали ключ от квартиры Сидоровичей и еще парочка безделушек из карманов Ивана – все конфискованное при аресте.
– Нет уж, устроим садо-мазо! – вспыхнул Иван, сжав кулаки.
Вмиг оценив настрой собеседника, следователь сунул руку под пиджак, где на боку что-то оттопыривалось, скорее всего пистолет в кобуре.
А ведь дверь заперта, на окне решетка. Пристрелит носатый, да и все. Подчиняться власти – это верно, но есть же предел. Чуть присев, Жуков-младший изготовился к прыжку на следователя. Их взгляды встретились, и…
Завибрировал коммуникатор – пришло сообщение.
Иван замер.
Не вынимая руки из-за пазухи, следователь на миг скосил глаза на экран, потом опять уставился на задержанного. Губы его шевельнулись:
– Как, говоришь, зовут тебя?
– Иван Жуков. Иван Владленович Жуков. Мой отец – министр иностранных дел.
Одной рукой набив что-то на коммуникаторе – устройство завибрировало, сообщение ушло, – следователь, улыбнувшись, засветил гнилье во рту:
– Лучше бы тебе, щенок, не то что не родственником, но даже не соседом оказаться бывшему министру Жукову.
Бывшему министру? Словно за шиворот плеснули холодной воды.
– Это еще почему?..
– Враг народа Владлен Жуков арестован по подозрению в шпионаже в пользу иностранных государств. Во время ареста его жена оказала злостное сопротивление и была уничтожена группой захвата.
Слово «уничтожена» не просто резануло слух – им, тяжелым, пудовым, с размаху впечатали в пах. Иван едва устоял на ногах. Вспыхнуло: мама упала в кресло, разметались волосы, на красивом лице застыло испуганное выражение… Он гнал прочь тревожные мысли, не хотел верить в очевидное. Она мертва, ее убили. Мама, как же так?! И отец – враг народа… Отец – враг?! Этого не может быть! Он – истинный союзник, он… Он не мог?..
– Это какая-то ошибка. – Во рту пересохло, ноги дрожали. – Кто-то напутал.
Следователь потянулся за чипсами.
– Ошибка? Это вряд ли, у нас ошибок не бывает. Посидишь тут пока… Жаль мне тебя, щенок. А я ведь предлагал сознаться сразу.
Посидишь? Ноги подогнулись, Иван опустился на кривой офисный стул, едва не выскользнувший из-под него.
Верить сказанному следователем решительно невозможно. Или все-таки?..
Мать мертва. А отец – враг народа, заговорщик?
Сканер не определил Ивана, потому что нет такого в базе данных, не с чем сравнить отпечатки пальцев – по сути, Жукова-младшего уже стерли, лишили гражданства. Но если даже предположить, что отец действительно враг – чушь, быть этого не может! – то в чем виноват Иван?! За что с ним так?! Ведь ничего противозаконного он не сделал!
Неужели это все из-за пробежек по крышам?..

* * *

Пахло в кабинете жареным мясом и специями. Босс обожал шашлык из молодых барашков-клонов.
– Урод, ты что там устроил?! Новую Революцию?! Совсем охренел?! Был же четкий приказ!
Ты не видишь человека, который орет на тебя так, будто ему в штаны сыпанули раскаленных углей. Там, откуда ты родом, горячие шутки в ходу.
Голова опущена. Начальство в ярости, лучше не встречаться взглядом. Ты пережил слишком многих, чтобы иметь смелость – глупость – нарушить это неписаное правило. Смотри в пол – авось пронесет. Лишь полное смирение способно утихомирить Босса. Он любит себя так величать, и не стоит отказывать в этой малости даже за глаза.
Рука непроизвольно дернулась, пальцы коснулись шрама, что рассек лицо от волос до подбородка. Этот жест выдал твое раздражение. И Босс заметил. Хоть ор не прекратился, выражения стали чуть мягче. Тебя, Григора Серпня, по-прежнему обвиняли во всех смертных грехах, но больше не называли «чмом, нах здесь не нужным», чью мать он, Босс, любил в сладкие губы.
Жутко хотелось курить.
Ты прислушался к раскатам эха. Кабинет Босса был достаточно просторным, чтобы звук отражался от стен. Даже не поднимая головы, ты мог описать роскошную обстановку. Кресло под задницей Босса и диван обтянуты молочно-белой кожей. На столе из дуба блестят золотые подставки для антиквариата – «паркеров», ножей для бумаги и упаковок стикеров. Подставки эти Босс заимел исключительно для красоты. Как и фарфоровые вазы на полках. А заодно и пепельницу, подвинутую чуть ли не под нос тебе, притом что в кабинете Босса дымить запрещено.
Но главное – кабинет защищен от любого внешнего воздействия и рассчитан на годы автономки. Случись снаружи ядерная война, внутри никто и не заметит. Сказанное здесь навеки здесь же и остается – тут невозможно вести запись на какой-либо носитель. Единственный коммуникатор, способный работать в поле постановщика помех, – это коммуникатор Босса, сделанный юным гением, электронщиком от бога, скончавшимся сразу после выполнения заказа.
– …верну туда, откуда вытащил! В гнойный вонючий лагерь, где ты подыхал у параши, вымаливая подачки вертухаев!
Не поднимая глаз на Босса, ты кивнул – мол, да, там мне самое место, у присыпанного хлоркой санузла.
Все эти годы в Москве ты ни на миг не забывал, кто ты и откуда. Слишком уж хотелось вычеркнуть из памяти прошлое, жить настоящим, без себя прежнего. Все твое с тобой. И потому ты точно знаешь: никогда ничего не просил, но брал сам, и вертухаи боялись соваться в ту часть лагеря, где обитал ты со своей бандой – такими же худыми и злобными малолетками, желудки которых переваривали абсолютно все, даже бетон и ржавую колючку. Единственное, чего ты терпеть не мог ни в жареном, ни в каком вообще виде, – это крыс. Ты ненавидел мерзких хвостатых тварей, способных напасть на спящего старика или младенца и загрызть до смерти, обглодать.
Лагерь. Чумазые друзья, которых никто не научил улыбаться… Как же давно это было.
– Григор, у тебя двадцать четыре часа, чтобы найти жуковского выблядка.
Надо же, Босс вспомнил твое имя. Неужели все так серьезно? Зачем вообще понадобился какой-то пацан, пусть даже сынок опального министра?
– Чего стоишь? Выполнять надо! Пошел вон!
Ну вот, другое дело. Теперь все в порядке, все как всегда.
Ты попятился к выходу, не отрывая взгляда от носков своих ботинок.
– Нет, погоди, – велел Босс.
Он почти что взял себя в холеные ручки: прекратил метания по кабинету, сел в кресло и закинул ноги на стол – каблуки стукнули по полировке. Последнее – верный признак того, что он пытается совладать с собой.
– Говорят, предательство Жучары шокировало Первого, тот даже слег. Что думаешь по поводу?
Ты неопределенно мотнул головой. Мозговой активности нет в списке служебных обязанностей Григора Серпня, ищейки и спеца по щекотливым поручениям.
Впрочем, соображения имелись. Первый еще твоих внуков переживет, задумай ты завести детей. Со здоровьем у него полный порядок: медосмотры регулярны, замена органов и прочие процедуры – без очереди, часто профилактически. И нервы титановые, никакое предательство не заставит его пульс участиться хотя бы на удар. А значит…
Что это значит? Да все что угодно. Одно несомненно: странное поведение Первого и нынешняя истерика Босса как-то связаны с арестом министра иностранных дел Владлена Жукова.
– Ладно уж, иди. Чего встал?
И то верно, негоже отвлекать Босса от дел государственной важности. Не зря ведь мясом пахнет.
Ты откланялся. И как только массивные бронеплиты дверей с чмоком сомкнулись – уплотнители не пропускают воздуха извне, – вмиг разогнулся. Хватит угодливости и подобострастия.
– Храним и бдим? – Ты зажег спичку о кевларовую грудь охранника-киборга, закурил. Тяжелая штурмовая винтовка с трехгранным штыком в лапищах этого увальня выглядела безобидной зубочисткой.
И таких вот, с «зубочистками», тут было еще пятеро. И это только непосредственно у покоев Босса. Дальше по коридору – больше: огнеметы, сканеры, пушки-роботы. На пути к подземной стоянке – три КПП. Босс помешан на личной безопасности. Прежде чем в платок чихнуть, снимет отпечатки ткани и сверит сетчатку нитей. Ты направился в долгий путь к своему электрокару.
Было над чем поразмыслить. Ведь кто-то – не Владлен Жуков, не член его команды – стер всю инфу об Иване Жукове из всех баз данных Союза. Типа такого человека никогда не существовало. Отследить Жукова-младшего по какой-либо его деятельности – покупкам, учебе, запросам в Сети – невозможно. Москва истыкана микрофонами, которые фиксируют голоса. Но толку с того? Ведь нет ни единого образца голоса Ивана. Видеокамеры на каждом углу, но нет ни одного фото, ни одного видеофайла с парнем. Мало того, все записи всех камер наблюдения за последние сутки уничтожены из-за скачка напряжения в городской сети. По крайне мере так тебе сказали работнички отдела наружки, хакерская зона по ним плачет.
С виновными и с теми, кто попал под горячую руку, ты уже разобрался. Составляются портреты Жукова-младшего со слов очевидцев, но это займет какое-то время. К тому же в последний раз Ивана видели в маске поросенка – в квартире Жуковых, иначе ты сам составил бы портрет. На улицы выгнали всех патрульных. Все беспилотники в воздухе. Твои люди сбились с ног, разыскивая мальчишку.
Ничего, в гробу отдохнут. Или в крематории.
Подобрав полы плаща, ты уселся на водительское кресло и прикурил следующую сигарету от обугленного фильтра предыдущей.
Завибрировал коммуникатор.
– Ну что там еще? – Ты, затянувшись, взглянул на экран.
Сделан запрос во всесоюзную Сеть на подтверждение личности Ивана Жукова. Запрос из милицейского участка. Пару секунд программа вычисляла номер девайса, с которого заветные слова попали в Сеть, затем высветилась строка цифр. Ты набил короткий текст, к которому прикрепил электронную печать Босса. Заодно координаты участка ушли группе захвата – верным парням без страха и упрека, готовым отрезать голову собственной матери, если ты прикажешь.
Электрокар сорвался с места и, набирая скорость, метнулся прочь из бетонного подземелья.
Мальчишке кто-то помогает, все это неспроста, подумал ты.
И хищно осклабился, чувствуя, что напал на след.

* * *

Следователь методично поглощал чипсы, а Жуков-младший соображал, что делать и как быть. Ничего толкового в голову не приходило.
А потом дверь кабинета с грохотом распахнулась – ее хорошенько пнули, выбив замок. В помещение ворвались вооруженные «калашами» люди в длинных плащах и в шлемах.
Иван оторопел. Даже не сразу узнал скуластого со шрамом, что стрелял по нему дома. Болезненная кожа на лице подонка в скудном освещении казалась синюшной, неживой. В кабинете резко завоняло синтетическим табаком – сигаретный дым человек со шрамом выпускал через нос.
Почему он здесь?! Неужели шпионы связаны с милицией?! Следователь – продажная сволочь!
Жуков-младший вскочил, стул с грохотом упал. Люди в плащах мгновенно вскинули автоматы с длинными глушителями, вспыхнули глазки́ лазерных прицелов. На груди заплясали красные точки.
– Хочешь жить – не дергайся. – Шрам заслонило облако дыма, после чего прозвучал приказ спеленать сына врага народа, и чтобы деру не дал, как в прошлый раз.
Не опуская «калашей», к Ивану шагнули двое.
– Уважаемый, не знаю ни вашей должности, ни звания… – Носатый следователь, отложив чипсы, встал из-за стола. – Короче, оформить надо все как следует. И нестыковка есть: личность этого щенка не подтверждена. И у нас не курят.
Говорил он столь решительно, что автоматчики остановились. Но на их командира носатый не произвел впечатления.
– Сядь и не отсвечивай. – Шагнув ближе к столу и перекрыв собой сектор обстрела, человек со шрамом всего на миг отвлекся на следователя.
Вот тогда Иван и бросился на него. На что рассчитывал? Думал, справится с шестью вооруженными мужчинами – пятью шпионами и следователем? Надеяться на это было глупо. И потому он просто хотел свернуть шею хотя бы главарю кодлы в плащах, отомстив за смерть матери.
Увы, этому не суждено было сбыться.
Грохнуло и жарко полыхнуло. В клубах дыма и пыли обрушилась стена кабинета.
В простреленный бок ударил обломок кирпича – охнув, Жуков-младший чуть отступил и поднял руки, защищаясь от неведомой опасности. Поврежденные компенсаторы комбеза не сработали. Как же так? Что случилось?.. Следователь лицом уткнулся в упаковку из-под чипсов, и по столешнице растеклась алая лужа. И пыхтел под забралом от натуги некто в плаще, пытаясь столкнуть с себя знатный шмат стены. А человек со шрамом, прежде чем все заволокло дымом, встал на колени, прямо как отец недавно.
Из копоти и пыли донесся крик:
– Жуков, на пол!
Иван подчинился, не задумываясь. Рефлекторно свалился на цементную крошку. Уж больно ситуация щекотливая, чтобы думать.
Направив автоматы в угар, уцелевшие автоматчики вдавили спусковые крючки. Бесшумные выстрелы выдавал лишь звон падающих гильз да визг рикошетов. А потом разом закончились патроны, чуть ли не синхронно отщелкнулись магазины – и тут послышался один хлопок, второй, третий… Рядом с Иваном, смачно хрястнув шлемом по обломку стены, свалился труп в плаще. Резко пахнуло горелым мясом. Там, где у нормальных людей живот, у трупа зияла дыра, в которую пролетел бы футбольный мяч. Чуть дальше легло еще одно тело.
Только бы не закашляться, не привлечь внимания – дым-то едкий, в горле першит. Жуков-младший пополз к пролому в стене. Кто-то схватил его за лодыжку. Не оборачиваясь, он лягнул свободной ногой, попал во что-то твердое – хватка сразу ослабла. На локтях и коленях продолжил путь.
У пролома было совсем уж дымно, глаза щипало, в горло словно плеснули кипятка. Иван закашлялся, чуть легкие не выплюнул. Потер глаза, и напрасно – только добавил под веки пыли.
Его вновь схватили, на этот раз за предплечье. Иван отмахнулся, но вцепились крепко. И потащили, как выяснилось, туда, где дышалось легче.
– Сам пойдешь или нести? – услышал он. А секунду спустя, проморгавшись-таки, увидел хромого парня из камеры.
Откуда здесь взялся? Как вообще?.. Иван завертел головой по сторонам, потом кивнул: типа могу стометровку пробежать, если надо.
– Ну и хрена стоишь, лицом торгуешь?! Или тут остаться хочешь? – Хромой дернул за предплечье так, что оставалось либо грохнуться, либо засеменить за ним.
Второй вариант устроил больше. Но миг спустя привычным движением – от захвата уходят в сторону большого пальца атакующего – Иван решил избавиться от навязчивой опеки. Увы, свободу не обрел, ибо держал хромой на удивление крепко, Жуков-младший словно угодил в тиски. Зато в горле полегчало вроде.
– Ты кто такой?
Главное – задать тон. Командный. В универе учили разговаривать с теми, кто ниже статусом. Были еще спецкурсы по управлению персоналом и армейскими подразделениями, менеджменту предприятий и так далее. Раньше Иван не общался с персами, но ведь надо когда-то уже применить теорию на практике.
– Что происходит?!
Ответа не последовало. Опираясь на трость, хромой потащил Жукова-младшего за собой по коридору. Вот и знакомая камера. Решетку разворотило, обломки прутьев выгнуло. Изнутри на парней испуганно взглянула женщина-уборщица, экологу еще не полегчало, а старик все так же сидел на топчане.
Навстречу Ивану и его спутнику спешили двое здоровяков в форме. Похоже, ЧП оторвало их от трапезы, ибо головы здоровяков не прикрывали сферы, зато белые салфетки прикрывали грудь. Оба явно хотели побыстрее разобраться с проблемой и вернуться к чревоугодию. Щекастые морды аж побагровели от усердия.
– Мужчины, вы бы вернулись к своим корытам прямо сейчас. – Хромой топал довольно резво, почти уже не припадая на ногу.
Увы, стражи закона не восприняли его всерьез. Наоборот – яростнее замахали на бегу дубинками.
– Жаль. – Не останавливаясь, хромой навел трость сначала на одного – вспыхнуло, а потом на второго – опять стало ярко.
Иван даже ослеп немного, но не оглох – услышал грохот. А как только пропали цветные пятна в зрачках, увидел обоих милиционеров на полу – мертвецы перегородили собой коридор.
Трость – вовсе не безобидная опора для инвалида. Внутри телескопической трубки, похоже, размещены баллон со сжатым воздухом и обойма небольших желейных шариков, которые из трубы выдувает в направлении цели. При попадании в твердую преграду – в бронежилет милиционера, например, – шарик размазывается, превращаясь в блин с внушительным радиусом. Герметичность желейной оболочки нарушается, начинка окисляется, происходит экзотермическая реакция. Тепла выделяется достаточно, чтобы не только прожечь кевларовые пластины насквозь, но и чтобы вынести дверь вместе с кирпичной кладкой.
А раз так, то… Кто, черт возьми, этот хромоножка в черном комбезе?!
В стремительный поток мыслей ворвался крик взъерошенного:
– Куда, суки, собрались?!
У этого стража порядка проблемы с инстинктом самосохранения. Заметив трупы коллег, кто бы, брызгая слюной, стал орать на убийцу? Точно не Жуков-младший.
– Куда, суки, собрались, я спрашиваю?!
– На прогулку. – Чтобы перезарядить «трость», нужно было посильнее сжать набалдашник. Щелчок – оружие встало на боевой взвод.
– Да вы у меня кровью ссать будете! – С дубинкой в руке взъерошенный выскочил из-за бронестекла.
Раздался хлопок. Грудь милиционера заляпало голубой слизью – будто кто высморкался, а через миг коридор озарила вспышка. Взъерошенный даже не понял, что случилось, его мозг еще жил, хотя легких и сердца не осталось. Пройдя пару шагов, он что-то даже просипел, а потом рухнул навзничь.
– Ты что делаешь?! – вскинулся Жуков-младший. – Нельзя! При исполнении… Люди же!
– Да ладно… На́ вот тебе.
В ладонь ему легло удостоверение личности элитного союзника – плоский прямоугольник размером с большой палец руки с выжженными на нем буковками «Иван Владленович Жуков».
– На память о прошлой жизни. И не стоит благодарности. – В руке у хромого возник тетрапак с апельсиновым соком, по прозрачной трубочке скользнула к губам желтая жидкость.
Сок?.. Иван мысленно примерил поверх коротких русых волос капюшон и прикрыл мелкие шрамики лица портретом Председателя. И животик имеется, и комбез из черной искусственной кожи. Как же сразу не догадался?! Тот самый ублюдок, что бросил ему вызов на крыше!
Иван расправил плечи, сжал кулаки.
– Узнал-таки? – Последние капли сока скользнули по трубке вверх. – Меня, кстати, Тарсус зовут. Но ты, малыш, можешь звать меня начальником. Да, так лучше всего.
На пробежке, когда столкнулись, этот Тарсус украл у Ивана чип. Очень ловко украл, умело. Но зачем кому-то чужое удостоверение личности? Оно настроено на конкретную биометрию, только хозяин может им пользоваться.
– Думаешь, зачем я взял? Надо ж было убедиться, что ты – тот, кто нужен.
Пустой пакет упал на пол.
Из динамиков у потолка раздался вой сирены. Голос, записанный много лет назад, потребовал: «Всем оставаться на своих местах! Запрещено покидать участок до особого распоряжения властей!»
Только сейчас Жуков-младший заметил, что «зрачки» видеокамер, натыканных тут и там, устремлены на него и Тарсуса. Да их же снимают!
Он шагнул к ближайшей камере и, задрав голову, четко произнес:
– Меня зовут Иван Владленович Жуков. Я и моя семья… мы – жертвы, на нас напали шпионы! Мы…
«Трость» с треском сложилась в небольшой цилиндр.
– Жаль, заряды закончились. Эй, жертва, ты чего, не врубился? Папашу твоего арестовали как врага народа, и сам ты теперь – враг. А с врагами в Союзе не церемонятся.
После бойни в милицейском участке Ивану трудно будет доказать, что он ни при чем, просто стоял рядом с убийцей, разговаривал с ним, и вообще… Но видеокамеры-то засняли случившееся в подробностях, а значит, все в порядке, видно же, что Иван не виноват!
– Сюда скоро со всей Москвы менты сбегутся и нас живыми брать не будут. Ты как хочешь, малыш, а я пошел. У меня на вечер планы.
На экране телевизора «Русская рулетка» подходила к концу. Обе женщины были еще живы. Ругаясь, они по очереди вращали барабан и подносили ствол к виску. И все это быстро-быстро – осталось меньше двух минут до того, как им в комнату пустят смертельный газ.
Стоит ли надеяться на помощь милиции после того, как Ивана сдали шпионам? Нет. Возможно ли, что, прибыв сюда, слуги закона откроют огонь на поражение? Да. А если он погибнет, это никак не поможет отцу. И за мать он так не отомстит. А парень в черном, Тарсус, какой-никакой, а все же союзник – защитил ведь от шпионов. Правда, его мотивы неизвестны, но…
Убраться отсюда, дождаться реакции властей на случившееся? Вариант. В любом случае здесь оставаться бессмысленно и опасно.
Иван шагнул за Тарсусом, который как раз взял за руку то немногое, что осталось от взъерошенного милиционера, и потащил к выходу. Оставляя багровый след, по полу волочились ноги в ботинках с высокими берцами. Ивана затрясло. До сего момента он лишь отстраненно наблюдал  за гибелью людей, очень ему неприятных, но сейчас прочувствовал  то, что случилось, и ужаснулся легкости, с которой парень в черном отбирал жизни.
– С вещами на выход.
Ладонь мертвеца прижалась к замку на раздвижных дверях из бронестекла.
Сирена выла, динамики дребезжали, запрещая покидать участок. Но ведь сотрудникам можно, да?
Жуков-младший оскользнулся на крови. Еще немного – и растянулся бы. Простреленный бок обожгло болью. Взмахнув руками, он встал на одно колено.
И это спасло ему жизнь.
С визгом стирая покрышки об асфальт, напротив выхода из участка затормозил панцер. Очередь из автоматической пушки ворвалась в щель меж бронированных створок – Иван как раз завершил свой кульбит. Пули вжикнули над головой, ударили в стену позади, раздробив пластиковые панели. Не дожидаясь поправки прицела, он растянулся на полу и пополз прочь от выхода. Это направление показалось наиболее логичным. Но Тарсус считал иначе. Он без труда поднял Жукова-младшего, будто тот разом стал легче на все свои семьдесят с мелочью килограммов.
– Держись крепче. – Закинув Ивана себе за спину и не дожидаясь, пока он исполнит команду, Тарсус в два прыжка вернулся к выходу из участка.
Пальцы впились в искусственную кожу. Как-то Жуков-младший прокатил на себе Лали – его «подвеска» позволяла брать такой вес. И ничего удивительного по сути Тарсус не сделал. Вот только не было нынче на нем «подвески».
Пули свистели со всех сторон. Чудом еще не нашпиговало металлом. Или чудеса тут ни при чем и Тарсус умеет выбрать оптимальный маршрут в огненном ливне из панцера, к пушке которого присоединились спаренный пулемет и автоматы из распахнувшейся двери боевого отделения?
«Запрещено покидать уча…» Динамик над макушкой разорвало на куски и микросхемы.
И вот уже союзник с персом в прыжке миновали распахнутые створки.
Упав на асфальт и вновь оттолкнувшись, Тарсус приземлился на броню панцера, а затем, отпружинив от нее, точно мячик, метнулся к вертикальной стене дома. Иван закрыл глаза, ожидая удара о бетонную вертикаль и падения. И да, его основательно тряхнуло, пальцы едва не разжались, но падать не входило в планы Тарсуса. Каким-то образом он сумел прилипнуть, что ли, к стене. И тут же, не теряя времени, вместе с живым грузом за спиной начал подниматься по небоскребу. Рывок – и они уже на третьем этаже. Еще рывок – и следующий балкон, выше, покорен. Потом – распластаться по бетону, вжаться в него, вновь как бы прилипнуть и миновать так несколько метров…
Жаль, на пушки и пулеметы не ставят глушители. Грохот выстрелов раздражал неимоверно, рикошеты нервировали, хотя ко всему этому союзник привык в симуляторах военной кафедры. Лишь сейчас он сообразил, что, точно живой щит, прикрывает собой Тарсуса. Может, для того только и нужен? Ну уж вряд ли. По крайней мере – не только. И вообще – успокойся, крепче держись и надейся, что парень в черном не сорвется. Силен, ублюдок, неимоверно силен, раз способен без «подвески» тащить на себе человека.
Но ведь это невозможно в принципе! Если б кто рассказал – Иван рассмеялся бы.
Как не поверил бы, и что жизнь может так круто измениться за считаные часы…
Грохот выстрелов смолк. Иван посмотрел вниз. Пушку панцера вместе пулеметом заклинило в крайнем верхнем положении. Беглецы теперь вне сектора огня громкого оружия. Но выберись патрульные из-под брони и жахни из табельного оружия, парням несдобровать. Вот только бравые ребята в шлемах и брониках не спешили лезть на рожон. Просмотрели уже небось по Сети бойню в участке – камеры-то в онлайне.
– Ох! – После очередного рывка к крыше Иван таки сорвался.
Пальцы разжались, он скользнул вниз. И ухватился за лодыжку повисшего над бездной Тарсуса. Высоко забрались. Из-за резкого смещения центра тяжести перса едва не оторвало от стены, к которой он действительно прилип предплечьями и коленями. Иван сильно-сильно зажмурился, открыл глаза. Нет, не показалось. Кожистую присоску, проросшую прямо из тела Тарсуса сквозь разрыв в комбезе, он видел отчетливо. Ущипнул бы себя для пущей достоверности, но руки заняты. Перехватившись за голень, чуть подтянулся. Мышцы под комбезом Тарсуса словно отлили из стали. Вместо натуральной плоти у парня в черном импланты? Причем особые, неизвестной модификации? А та невзрачная «подвеска», что была на «Председателе», – не более чем мишура для отвода глаз?
Без резких движений Жуков-младший взобрался обратно на спину Тарсуса. Выдохнул с облегчением. И услышал знакомое всем и каждому стрекотание. Вертолеты-беспилотники, или просто дроны, – непременный атрибут Москвы. Каждый житель столицы видит их сотню раз за день, не меньше. Размером в половину электрокара, дроны постоянно, как и дирижабли, кружат над городом. Но у дирижаблей маршрут запрограммирован, а беспилотники, управляемые операторами, могут спускаться к асфальту и подлетать к окнам. Потому-то мама всегда задергивала занавески – не хотела, чтобы подсматривали.
«Мама, я отомщу за тебя!» – поклялся Иван.
Беспилотник завис метрах в десяти от стены. Трепало волосы потоком воздуха от его лопастей. Динамики, встроенные в фюзеляж, загрохотали во всю мощь мембран: «Внимание! Вы подозреваетесь в нарушении общественного порядка. Также вы подозреваетесь в убийстве граждан Союза Демократических Республик. Также вы подозреваетесь в убийстве сотрудников органов внутренних дел при исполнении служебных обязанностей. Также вы…»
Кожистая складка – присоска – на правом локте Тарсуса с чмоком отлепилась от стены. Парней сильно накренило.
«…немедленно сдаться властям. У вас есть десять секунд, чтобы сделать это, после чего будет открыт огонь на поражение. Девять… Восемь…»
Тарсус натужно задышал. Лицо его побагровело, на висках выступили вены. Что-то пошло не так, организм его не слушался, присоска скукожилась, не раскрывалась и не липла к бетону.
«Шесть… Пять…»
Многоствольные пулеметы – по одному на пилонах по бортам беспилотника – с жужжанием провернулись. Автоматы заряжания подали ленты. Все, винтокрылая машина готова к бою.
«Три… Два…»
И тут полыхнуло.
Ударной волной Ивана вдавило в спину Тарсуса, а самого Тарсуса – животом и присосками в вертикаль. На миг стало жарко. И жар этот был таким сильным, что Жуков-младший забеспокоился, не загорелись ли волосы. К счастью, обошлось. Он обернулся. Обломки беспилотника разметало. Кус пластикового обтекателя ударил в ногу, оставив дымящийся мазок расплава. Десятки разных обломков – больше, меньше, с острыми кромками, коптящие и нет – врезались в стену тут и там, выше и ниже. А потом земное притяжение уронило все эти разрозненные уже части на проспект.
Из панцера внизу высунулись было патрульные, но, попав под горящий дождь, раздумали геройствовать.
А человек со шрамом стоял у входа в участок, за кормой панцера. Выжил, значит. Жаль, Тарсус не наподдал ему шариком из «трости». Во рту ублюдка дымилась сигарета. Неужто чада в участке не хватило? На плече его покоился ПЗРК того самого образца, которым комплектовались оружейки милиции. Пусковая труба задралась. «Шрам» щурился, разглядывая в оптику прицела две фигурки на стене. Именно он сбил беспилотник за секунду-две до того, как оператор дрона открыл бы огонь на поражение.
Но зачем?!
Иван не знал. И отсутствие вариантов его беспокоило.

Глава 3
Подземная Москва

Новая весть от Серпня: «Объект ушел».
Едва не смахнув со стола коммуникатор, Бадоев вскочил с кресла. И нервы тут ни при чем. Просто надо размяться. К примеру, пройтись по кабинету туда и обратно раз двести. Чем не пробежка трусцой по стадиону? Говорят, во время марафона хорошо думается. А думать – полезно.
Чтобы инициировать арест министра иностранных дел, много не потребовалось: Гурген Аланович отправил личное сообщение Первому, присовокупив файлы, якобы подтверждающие его очень смелое предположение. Сведения эти были не то чтобы однозначны, но Первый тотчас выдал постановление на арест и поручил процедуру не кому-нибудь, а Гургенчику, как он ласково звал Бадоева. А вот Бадоев про себя называл Первого жертвой ядерной бомбардировки – насмотрелся на рожденных в лагерях вблизи воронок.
И тут возникает вопрос: зачем было сдавать не просто коллегу и соратника, но друга?
Ответов несколько. Во-первых, друзьями министры давно уже считались лишь номинально. После Революции прошло много лет, и потому соратники надоели один другому до изжоги. Во-вторых, Жучара повадился критиковать Министерство восстанавливаемых ресурсов. Особенно налегал на «несостоятельную демографическую политику в трудовых лагерях». Заковыристая формулировка. Небось неделю собой гордился, эту хрень придумав… Так что, прознав о темных делишках Жукова – безобидных, но все-таки, – Гурген Аланович без сожаления использовал шанс избавиться от товарища по бурной молодости.
Экстренное совещание министров прошло без участия Жучары. Его-то уведомить не удосужились. Итог: единогласное «да» аресту оборотня и врага народа. Причем вердикт вынесли, даже не дослушав до конца обвинение, зачитанное лично Первым. Мало того – группа захвата под руководством Григора Серпня уже готова была приступить к задержанию.
Но Первый велел не спешить. Точнее, попросил отсрочить силовые действия по отношению к бывшему министру. Не мог он – официально, по статусу – отдавать приказы Бадоеву. А вот неофициально – запросто. «Пусть Владлен выступит. Занятно говорит, интересно слушать», – сказал Первый, идиотски, как обычно, улыбнувшись и огладив лысину. Любил он поиграть с обреченной уже жертвой, посмотреть, как она корчит из себя нечто важное, трепыхается еще, будучи уже трупом не только политическим. Обожал он подобные развлечения.
И все бы ничего, но перед самым финальным аккордом Жучары его сынок возьми да прояви интерес к Лали: обниматься полез, спортсмен недоделанный. А та, дура, нет бы залепить пощечину – принялась кокетничать. И не то чтобы Гурген Аланович слишком строгих правил – всю сознательную жизнь в Москве, – но уж очень не ко времени случились любовные игрища. Его чуть кондрашка не хватил, когда он увидел это безобразие на сцене. На ужимки его любимой дочери пялились сотни людей, знавших, что Жучара и его семья обречены!..
В сердцах Бадоев грюкнул по столешнице кулаком. Затем продолжил променад от стены к стене.
Как он проморгал, что Лали и мальчишка сблизились?! Куда смотрел?! И главное – куда смотрела его личная служба безопасности?! Гурген Аланович сбавил шаг, припомнив вдруг, что в столе лежит целый ворох неразобранных донесений, написанных корявыми почерками дебилов, с трудом освоивших грамоту. Все, что касалось семьи, существовало лишь в единственном твердом экземпляре – и никакой «цифры», доступной умельцам-хакерам!..
Он вытащил папку. Два шага – и диван жалобно скрипнул. Даже в юности Гурген Аланович не отличался стройностью, а нынче и подавно. Пробежав глазами по чернильным строчкам, он в ярости отшвырнул все. Листки бумаги разлетелись по кабинету. Настроение окончательно испортилось, ведь придется собирать, такое никому не доверишь.
Кряхтя, Гурген Аланович опустился на пол.
…А тут еще Жучара позволил себе шуточку, крайне неуместную – мол, скоро породнимся, дружище. Первый рядом стоял, все слышал, все видел – и улыбался, жертва мирного атома, так… ну так… да хрен его знает как! Вот только Бадоева от той улыбки едва не прослабило. Юморок Жучары, поползновения его сынка – все это, если надо, послужит доказательством того, что Гурген Аланович Бадоев – тайный пособник врага народа. А вот этого никак нельзя было допустить.
Он представил свою дочь-красавицу в трудовом лагере где-нибудь на Колыме, и ему стало плохо.
Кому бы в голову пришло, что он, министр, может лишиться должности и жизни из-за прихоти девчонки?!
С отпрыском Жучары надо было что-то решать, тем самым защитив дочь, которая – дура! дура! – не просто влюбилась в сына врага народа, но еще при всем элитном обществе выказала свою привязанность.
У Гургена Алановича просто не оставалось выбора.
Если Жучару требовалось доставить живым – для дознания, то мальчишке однозначно грозила гибель при аресте. Нет пацана – нет его связи с Лали. А значит, цепочка, ведущая от опального министра к Бадоеву, порвется.
Для столь щекотливого поручения подходил лишь много раз проверенный человек – Григор Серпень.
Но все пошло наперекосяк!
Жукова-младшего не оказалось дома, а потом, когда он явился-таки, его упустили. «Крот», внедренный в группу Серпня, подтвердил, что командир лично ранил мальчишку, но тому просто нечеловечески повезло.
И вот когда сынок Жучары угодил в лапы к ментам и, казалось бы, ничто уже не могло помешать его устранению, все опять не сложилось. В том крошеве, бывшем милицейским участком, выжил только Серпень. И не просто выжил, но умудрился не засветиться перед камерами наблюдения. О чем это говорит? В идеале – о высоком профессионализме исполнителя. Или же…
Что-то тут нечисто.
Собранные листы Бадоев сунул в щель уничтожителя документов. Сел в кресло, задумчиво пододвинул к себе коммуникатор. Надо бы просмотреть кое-какие файлы. Отреагировав на его биометрию, девайс проснулся, выдал заставку – заснеженные вершины гор на рассвете. Старое фото. Тех хребтов давно уже нет, ледники испарились, подогретые ядерными взрывами.
Заныло в груди. Не могло там ныть, недавно поменял сердце на последнюю модель – лучше предыдущих образцов и во много раз надежнее того, что входит в базовую комплектацию человека. Из кармана сметанно-белого пиджака Гурген Аланович вытащил пластиковый цилиндрик с таблетками иммуностимулятора. Пару кругляков вытряхнул на ладонь, но в рот закинуть не успел.
Створки дверей с шипением разомкнулись.
Бадоев замер. Холодок пробежал по спине. Много лет изо дня в день – и по ночам снилось – он представлял, как однажды эти двери распахнутся и войдут вооруженные рабы, быть может, хортицкие хакеры, и его, Гургена Алановича, без суда и следствия…
– Привет, пап. Я за тобой. – В кабинет впорхнула Лали.
Бадоев шумно выдохнул и протолкнул таблетки в пищевод.
Лишь у жены и дочери свободный доступ в его вотчину. И Лали частенько этим пользовалась, хотя и знала, что отец не любит, когда к нему врываются без предупреждения.
Он собрался уже отчитать ее – стучать надо! – но заметил морщинки на лбу дочери. Толстую иссиня-черную косу Лали обернула вокруг головы, хотя предпочитала обычно более свободные прически. И губы ее были плотно сжаты.
– Свет моих очей, ты по делу? Мы договаривались? – Чуть нахмурившись, Гурген Аланович указал на диван с намеком, что в ногах, даже таких длинных, правды нет.
Дочь посещала рабочее место отца, потому что такова его воля – настанет день, и Бадоев передаст ей все дела. Звучит ведь: Лали Бадоева – министр восстанавливаемых ресурсов Союза Демократических Республик.
– Шашлыком пахнет. – Лали покачала головой и состроила осуждающую гримаску.
Гурген Аланович хлопнул себя по лбу.
– Да-да-да, совсем забыл, мы же договорились пообедать вместе. – О шашлыке, впрочем, он тоже забыл. – Свет моих очей, что-то случилось?
– Что?..
Пришлось повторить вопрос.
– Да так… – Чуть повернувшись, Лали уперлась бедром в стол. Взгляд ее рассеянно блуждал, надолго не задерживаясь на вазах и прочем декоре. – Просто Ванька Жуков не явился на экзамен. Это плохо, могут отчислить из МГУ.
Опять этот мальчишка! Лишь неимоверным усилием воли Гурген Аланович сохранил самообладание. Проглоченные таблетки едва не вернулись обратно вместе с потоком брани.
Не заметив буйства чувств на его лице, дочь продолжала:
– И коммуникатор Ванькин не в Сети. Может, случилось что?
– С коммуникатором? – выдавил из себя Бадоев подобие шутки. На большее сейчас он был не способен. – Да найдется твой Иван, не переживай. Я в его годы… – Наметившиеся слезы в карих глазах дочери заставили его изменить тактику: – Я приложу максимум усилий, чтобы выяснить, куда подевался твой дружок.
Забавно, но он сказал чистую правду.
– Свет моих очей, подожди немного, я сейчас. – Бадоев удалился, для того чтобы, как говорят женщины, «припудрить носик». Что-то «носик» в последнее время стал барахлить – пора бы заменить на что-нибудь новое, более современное. Посоветоваться с женой, обсудить размер – и заменить…
Вытерев руки о полотенце и закрыв за собой дверь, он вернулся в кабинет. И наморщил лоб, припоминая, выключил ли коммуникатор – экран горел, будто к нему только что прикасались.
От размышлений на эту тему его отвлекла дочь:
– Пап, ну чего ты застыл? Пойдем уже.

* * *

Лавочки под давно погасшими светильниками настойчиво приглашали путников присесть.
Будь Иван без Тарсуса, пожалуй, отдохнул бы чуток. Ведь они шли уже… сколько? Время тут, в кромешной мгле, текло особенно: вязко, плотно. Чтобы преодолеть его, сдвинуться чуть дальше к будущему, нужно было приложить значительные усилия.
Луч фонаря, выданного Тарсусом, выхватывал элементы местного пейзажа. Вот люстры на длинных ножках у закругленного потолка с портретами людей в забавных шапках, над которыми – загадочные символы, напоминающие герб Союза. Молот еще ладно, но это изогнутое… полумесяц, что ли?..
По одну сторону от Жукова-младшего – ряды мощных колонн, отделанных мрамором. По другую – стена, выложенная плиткой, с барельефами-веночками и барельефами-звездочками, меж которыми поблескивают золотом буквы. «Октябрьская», – прочел Иван.
Пару раз он резко нажал на привод динамо-машины, встроенной в рукоять фонаря. Вжикая, привод то проваливался в рукоять, то выскакивал из нее. Несколько таких вот «подкачиваний» – и диоды засветили ярче. До сегодняшнего дня Жуков-младший и не подозревал, что под Москвой есть разветвленная сеть подземелий, называемая «метро». Вот туда-то парни и спустились с заоблачных небоскребных высот – после того как покинули милицейский участок и едва не попали под огонь беспилотника. Тарсус сказал, что наверху им не светит, что дронов много, камеры везде, ментов столько, что по улице не пройти, не толкнув кого-нибудь в форме.
Впрочем, в подземке им тоже не очень-то светило. Если бы не фонари, прихваченные Тарсусом из тайника еще на поверхности, у входа в метро, беглецам пришлось бы пробираться на ощупь. На вопрос «Кто фонари тут спрятал?» Тарсус буркнул то ли в шутку, то ли всерьез: «Враги народа».
– А чего у тебя имя такое странное? – Иван покосился на фигуру в черном, шагающую чуть впереди и правее.
– Нормальное имя, девушкам нравится. – Ухмыльнувшись, Тарсус поднес ко рту трубочку очередного пакета с апельсиновым соком.
Откуда он извлекал эти пакеты – загадка, хотя Иван во все глаза следил за новым знакомцем. Казалось, пакеты возникали из пустоты, опорожнялись в бездонную глотку, падали под ноги, а потом вновь оказывались в ладони Тарсуса. Мистика, да и только.
– Та «подвеска», которая была на тебе… – начал Иван.
Тарсус привычно уже перебил:
– На крыше? Когда мы устроили пробежку?
– Скорее, когда ты спровоцировал меня.
– Невелика заслуга, даже хвастать нечем. Это было просто. Как и обогнать тебя. – Пустой пакет, описав дугу в воздухе, упал на рельсы. – Ты уже, наверное, сообразил тем, что у тебя вместо мозга: «подвеска» мне не нужна, я и так быстрее всех.
Иван изобразил на лице нечто максимально презрительное. Примерно так же он щурился и хмыкал, когда Давид обещал положить его на лопатки за пару секунд.
– Ты – быстрее всех? Ха!
– Точно. – Тарсус предпочел не заметить гримасы собеседника. – И очень хорошо, что ты осознаешь это. Лучше сразу уяснить: я тут самый крутой, меня надо слушаться – и тогда проблемы твои, малыш, сведутся к необходимому минимуму.
Малыш?! Жукова-младшего едва не разорвало от злости. Это кто тут малыш?! И все же он сумел совладать с собой. Нельзя поддаваться на провокации, уж больно хорошо у Тарсуса получается.
– И все-таки, – сцедил он сквозь сжатые зубы, – что это за трюк с прыжками в участке? Как ты сумел со мной вдобавок влезть на небоскреб?
Тарсус лишь ухмыльнулся в ответ, отчего «исклеванное» его лицо стало еще омерзительнее.
– Что вообще произошло в участке?! – Иван почувствовал, что опять начинает заводиться, кулаки непроизвольно сжались. – Зачем я тебе нужен?! Кто ты такой вообще?! Откуда ты знал, что мне нельзя возвращаться домой?! Почему не предупредил о засаде?!
– Не надоело еще? Когда, наконец, все твои три ганглия поймут, что я не намерен обсуждать столь важные события с умственно неполноценным?
А вот не надоело. Напротив, Иван вновь и вновь задавал Тарсусу одни и те же вопросы, игнорируя ответные оскорбления, самыми мягкими из которых были намеки на его, Ивана, отсталость в развитии и врожденные дефекты ЦНС. Он уже понял: с этим парнем будет непросто. Да, спрашивал себя: почему он, элитный союзник, до сих пор терпит наглого перса? Почему не свернул ему шею? Почему не послал подальше и не занялся поисками отца самостоятельно? И отвечал себе неизменно: Тарсус в курсе случившегося, он многое знает, а сам Иван не знает ничего, кроме того, что мать погибла, отец арестован, а за ним ведут охоту странные шпионы, которым содействует милиция. А значит, он будет терпеть подколки, пока Тарсус не выложит все, что ему известно. Хотелось добиться искренности силой, но совладает ли Иван с парнем в черном? Уж больно круто тот проявлял себя. В общем, Жуков-младший не решался пока, хотя и утверждался постепенно в мысли, что без потасовки не обойтись. Лишь хорошая взбучка научит наглого перса манерам.
Иван уже собрался окликнуть Тарсуса, чтобы хорошенько врезать ему по зубам, но тот вдруг остановился и сказал:
– У малышей «подвеска» снаружи. Барыги из гетто продают малышам кастрированные армейские экзоскелеты, контрабандой доставленные в Москву с границ Союза. Трупам воинов экзоскелеты больше ни к чему. Там, на границе, сослуживцы выдирают куски плоти из экзо, очищают от дерьма и мяса, снимают все, что может стрелять и взрываться, и толкают барыгам остатки. Барыги доводят товар до кондиции, а потом уже малыши вроде тебя развлекаются на крышах, думая, что это настоящий отрыв, ах и ох, и чуть ли не криминал.
– Трупы, граница… – Иван фыркнул. – Что ты несешь? Типа ты там был, что ли?
И все же, несмотря на напускное пренебрежение, ему стало не по себе, только представил, что его «подвеску» сняли с мертвеца. Или даже с героя, убитого натовским солдатом.
– Смотри, малыш. – Тарсус с места взвился к потолку, прилип к нему коленями, из которых, как уже знал Иван, вырастали мощные кожистые присоски. Повиснув вниз головой и продемонстрировав присоски на предплечьях, парень продолжил: – Это часть моего организма. Эти штуки вживлены мне в конечности, в мышцы и кости, они соединены с моими нервами. К тому же две трети мышечной ткани и вся кожа заменены на искусственные аналоги, практически неотличимые от натуральных, но функциональнее. Мои наружные покровы на семьдесят с чуть-чуть процентов состоят из полимеризованного белка – фиброина.
– Это тот материал, из которого пауки плетут паутину? – блеснул знаниями Жуков-младший. – Благодаря которому она получается очень легкой и крепкой?
Но Тарсуса было не пронять:
– Малыш, неужели ты прочел азбуку от корки до корки?
Чаша терпения Ивана переполнилась.
– Да пошел ты, – предложил он, но ножками зашевелил почему-то сам.
Перса на потолке все равно не достать. Скакать на месте, задрав руки, багровея в бессильной злобе и слушая издевательства? Увольте! Запрыгнув на платформу и вжикнув фонарем, Иван прошел между колоннами.
Найти отца. Это первое и самое главное. Потом снять с него и с себя обвинения, растолковать, что Жуковы никакие не враги народа, но настоящие патриоты. И наконец, разыскать человека со шрамом и его людей – их должны наказать по всей строгости союзного закона!..
Луч фонаря выхватывал из непроглядной мглы массивные плиты пола. Затхлый воздух застревал в легких. Иван не боялся темноты, но то угольное желе, что окружало его со всех сторон, липло к рукам, к лицу, ко всему, что было вне границ освещенной зоны. Оно, желе это… оно было живым, что ли. Что-то поскрипывало, шуршало, вдалеке вроде кто-то прошагал, тихонько насвистывая под нос. По спине пробежал холодок. Иван напрягся в ожидании чего-то неминуемого, потустороннего…
Плечу стало тяжело, сильные пальцы впились в него, точно когти. Иван захрипел – крик застрял в горле.
– Страшно? – участливо спросил Тарсус. Это он незаметно подобрался сзади.
– Н-нет-т.
– Ну-ну. – Перс убрал руку. – Мне тоже было нестрашно, когда я впервые попал в метро. Оно пустует с самой Революции. Оппозиция обосновалась на одной из станций, никто уже не помнит, на какой. А доблестные революционеры, конечно, не могли терпеть под боком сборище инакомыслящих, вот и разбрызгали по всем линиям сразу изопропиловый эфир метилфторфосфоновой кислоты.
– Что разбрызгали? – Жуков-младший совладал уже с дрожью в коленях, но не с дрожью в голосе. – Я в химии не очень.
– А в чем ты очень? В девичьих лифчиках? Химия эта – зарин. Проще говоря – боевое отравляющее вещество.
– Ты хочешь сказать, что на этой станции кого-то отравили? Да ну, чушь.
– А чего тогда все забросили? Из-за подмешанного стабилизатора зарин разлагался не очень-то быстро. Товарищи твоего отца сунулись в подземку вскоре после атаки, да тут и остались. Метро закрыли. Некогда было выяснять что и как, проблем в стране хватало. А потом, годы спустя, вообще признали метрополитен негодным к эксплуатации. – Помолчав немного, Тарсус продолжил: – Вот представь. Ты ждешь тут поезд. Ты – обычный гражданин своей страны. И вдруг – тяжко в груди, из носу льет, зрачки сужаются, тебя тошнит, во рту полно слюны – не успеваешь сплевывать, а потом блевать. Штаны уже обмочил, а тут еще и с обратной стороны в трусах потяжелело. И ты падаешь в конвульсиях. А потом становится легче.
– Легче? – Представлять описанное Ивану категорически не хотелось.
– Ага. Ведь сердце остановилось. Ты наконец-то умер.
Наверное, Тарсус головой сильно ударился, раз такое несет. Не могли Революционеры совершить подобного преступления. Обвинение это столь же абсурдно, как и то, что Владлен Жуков – враг народа. Иван набрал в грудь побольше воздуха, чтобы высказаться, но тут фонарик погас – одновременно с фонарем Тарсуса.
Секунда в полном мраке показалась вечностью.
А голос Тарсуса меж тем пробирал до костей:
– Духи погибших в тот день бродят по огромному подземелью в поисках живых, чтоб отомстить им за дела отцов… И среди тех духов – мои мама и папа.
Иван громко сглотнул. Не хотел, само получилось.
– Ты что, поверил? – Тарсус расхохотался, резко вжикнул фонарь в его руке, луч света резанул Ивана по глазам. – Какие призраки, ты чего? Сквозняки просто. Крысы еще. Старое все, ветхое, там шатается, здесь отвалилось и скрипит. Понял? Нету призраков. Ну ты даешь!..
– Так ты пошутил? – Жуков-младший «подкачал» свой фонарь.
– Типа того, малыш. Не принимай близко к сердцу.
– И насчет родителей тоже шутка?
Тарсус промолчал. Фонарь в его руке дрогнул, луч дернулся.
Иван понял, что ляпнул лишнего. Надо было что-то сказать. Как-то разрядить обстановку. Но что и как?..
– Откуда такие технологии? Я о тебе, о коже, мышцах. – Из курса психологии он знал, что надо расспросить сначала о том, что человеку самому интересно рассказать, и потом, когда задашь нужный вопрос, ему трудно будет смолчать. – Никогда о таком не слышал. И не говори, что малышу просто ушки заложило.
Тарсус одобрительно хмыкнул.
Уже хорошо. Иван решил развить свой маленький успех:
– Нет в Союзе ничего такого. Я знаком с министром здравоохранения. Мой отец следит за новинками в области имплантов и иммуностимуляторов. То, что у тебя… таких технологий попросту нет. Иначе я бы знал.
– Это военные разработки. Министерство здравоохранения ни при чем.
Иван с удовольствием отметил, что Тарсус не назвал его «малышом».
– На границе не так-то просто выжить. Там же радиоактивная пустошь по периметру почти всей страны. Но границу надо защищать от внешнего врага…
– Точно! От врага!
– И от тех, малыш, кто пытается вырваться из страны.
Жуков-младший едва не заскрежетал зубами. Опять «малыш»! И еще. Внешний враг – это понятно. Врагов у Союза Демократических Республик более чем достаточно. Многие государства, управляемые корпорациями и олигархами, точат зуб на благосостояние союзников и персов, не дает им покоя процветание страны, что семимильными шагами стремится к светлому будущему под руководством Председателя. Но что значит «вырваться из страны»? Кому в здравом уме такое в голову может прийти? Разве что шпионам. Так что ерунду Тарсус сказал. Точно – ерунду.
– Импланты, как у меня, – продолжил перс, – делают всего в двух украинских лагерях. Сложная технология. Проще погранцам, обреченным на пожизненную службу, заменить почти все тело. Ну, мозги да позвоночник с кое-каким ливером натуральными остаются, да и то запаивают их в многослойную изоляцию, чтобы частицы не пропускала.
Украинские лагеря? Обмен тел? Да ведь всем известно, что киборги такими как есть рождаются! Что они просто особая раса!.. Жуков-младший окончательно уверился в том, что парнишка не в себе. И неудивительно, ведь у персов отклонение от нормы и есть норма. А то, что Тарсус знает много, в химии разбирается, лишь подтверждает его отклонение. И угораздило же Ивана пойти за психом в заброшенное подземелье, которое, быть может, заражено боевыми отравляющими веществами…
– Шарашки разрабатывают много чего интересного. К примеру, «плащ-хамелеон». Сделали его для наших, союзных то есть, шпионов. Для спецопераций на территории противника. Ну, и внутри страны.
– Наших шпионов? Откуда у нас шпионы?! – Ивана это особенно возмутило.
Мало того что Тарсус несет откровенную чушь, он еще ведет подрывную антисоюзную деятельность. Эх, сообщить бы в милицию, да нельзя – самого арестуют. Пока нельзя. А вот вызволит отца…
– А-а, ну да. Как же я не подумал, малыш. У нас же не шпионы, а благородные разведчики. Герои, бесстрашно наблюдающие за подлым врагом… Короче, для них «хамелеон» проектировали. У меня есть, кстати. Иногда им пользуюсь. Особенно когда сок заканчивается.
Иван не видел лица Тарсуса, но готов был поклясться, что тот ухмылялся, говоря это.
– И хватит. Я и так слишком много сказал. Придет время – все сам узнаешь. Но я бы не советовал. Во многих знаниях много печали, малыш. – Тарсус скрылся за колоннами.
Иван слышал, как он спрыгнул на шпалы. И стало тихо-тихо.
– Эй, ты чего там застрял? – послышалось уже чуть ли не от самого туннеля. – Передумал со мной идти? Уважаю. Поступок не мальчика, но мужа.
На это возражений не возникло.
– Слышь, муж, а ты знаешь куда дальше, где искать батю, что тебе вообще делать? Как с этой конкретной станции на поверхность выбраться, знаешь?
Хорошие вопросы. Вот только ответов на них нет даже плохих. Поэтому лучше промолчать.
– А сможешь один выстоять против всего государства? Ты – против Союза?
Вот тут Тарсус, пожалуй, загнул. Но насчет остального… В его словах определенно что-то было.
– Малыш, повзрослей уже. Не надо дуться. Не позволяй собою помыкать, сам сделай правильный выбор. Тем более выбора у тебя нет.
Жуков-младший уже выбрал. Это ведь просто – когда в списке вариантов всего один пункт. Вжикнув с десяток раз, чтобы фонарь разгорелся ярче, он поспешил вслед за проводником.
Надо за что-то зацепиться, найти точку опоры, от которой можно отталкиваться в поисках отца. Тарсус должен ему в этом помочь.
– Почему ты вызволил меня из милицейского участка?
– Малыш, не начинай все заново.
– Кто те люди, что убили мою мать и взяли отца в плен? Они не шпионы, верно?
Эти вопросы и еще десятки других. И опять. И заново. Иван шел по бесконечному туннелю и бубнил, бубнил, бубнил…
И он даже удивился, когда Тарсус вдруг сказал:
– У меня есть начальство. Оно приказало: не дать Ивану Жукову вернуться домой в ту злополучную ночь. Усек?
Луч света ударил в лицо, заставил прищуриться. Чуть отвернувшись, Иван кивнул.
– Ну и отлично. Умнеешь не по дням, а по часам.
А метров через полста темнота впереди сурово рявкнула:
– Стой!
И уже другим, сиплым голосом добавила:
– Кто идет?!
– Свои. – Тарсус осветил себя фонарем. – И не идут, а пришли уже.

* * *

У потолка висели громадные люстры. Но не везде – на когда-то белой, а теперь уже серой поверхности остались следы от крепежа. При всей основательности подземного сооружения остро ощущались его ненадежность, заброшенность.
– А везде так… ну… – Жуков-младший неопределенно махнул рукой.
– Не-а. – Тарсус научился понимать его без слов. – Везде хуже. Есть полностью затопленные ветки. А у нас тут сухо и комфортно, живи и радуйся.
После мрака, тишины туннелей и заброшенных станций здесь было непривычно светло и шумно.
– Запитываемся от городской сети и не скучаем, – пояснил Тарсус, заметив удивление Ивана. – Побудь пока здесь, осмотрись. Мне отойти надо, решить вопросы. Если кто спросит – скажешь, с Тарсусом тут на экскурсии. Но лучше молчи – целее будешь. Добро пожаловать в подземную Москву!
Он указал Ивану на свободную лавочку, у которой возвышалась гора из аккумуляторов, а сам смело ворвался в громыхающую, лязгающую и расцветающую фейерверками электросварки суету, что царила на платформе.
Станция очень даже не пустовала. В дыму и гари то и дело возникали и исчезали мужчины – кто в респираторах, кто просто в марлевой маске на лице. Мимо провезли на большой телеге пяток пластиковых корпусов от электрокаров. Троица хмырей, что толкала скрипучую тачку, с подозрением уставилась на чужака. Жуков-младший привычно пожал плечами – мол, а что такое, просто сижу тут, нельзя, что ли? – и демонстративно отвернулся, вроде как разглядывая мощные колонны, соединенные между собой арками. Под каждой колонной – по крайней мере, в зоне видимости – стояла такая же основательная, как под ним, лавочка. А над лавочкой, на колонне, – металлическая звезда на щите. В метро вообще много звезд изображено. Предки что, поголовно увлекались астрономией?..
Тарсус вынырнул из дыма у гондолы дирижабля, установленной на возвышении из старых покрышек. К гондоле тянулись толстые черные кабели и серебристые тросы – выше, ниже, дальше. На кой эта «паутина»? Гондола вибрировала и гудела. Рядом суетились двое в промасленных робах. Присмотревшись, Иван заметил у них кобуры с пистолетами. Сразу стало неуютно. Это что, секретная военная база? Или отделение милиции под землей? Куда вообще Тарсус привел его, а?
Сгружая корпусы с тачки, троица то и дело зыркала на Жукова-младшего. Он поднялся с лавочки и двинул прочь. Не из-за враждебности в глазах аборигенов, а чтобы осмотреть местные достопримечательности. Экскурсия ведь. Подумаешь, Тарсус велел сидеть и не отсвечивать. В конце концов, он элитному союзнику не указ.
Уже через пару минут прогулки в дыму стало понятно, что всем здесь заправляет девушка немногим старше Ивана. Похоже, разговаривать она не умела – команды отдавала жестами, взглядами, ей стоило чуть наклонить голову – и кто-то куда-то бросался, что-то тащил и всячески развивал бурную деятельность. Те двое, что беседовали у гондолы, при ее появлении вскарабкались на покрышки и принялись дергать кабели и вертеть разводными ключами. А если девушка все же открывала рот, из глотки вырывалось карканье, в котором с трудом угадывались слова. Бесформенные штаны делали тяжеловесной ее фигуру, когда она останавливалась, но стоило ей сорваться с места – и под тканью четко обозначались стройные до худобы ноги. И она постоянно куталась в короткую, по пояс, дубленку, хотя на станции было тепло.
Наблюдая за командиршей, Иван забрался в торец платформы. На двухступенчатых мраморных плитах тут стоял пьедестал с бюстом бородато-усатого мужчины. Надпись на пьедестале – «М.В. Фрунзе» – ни о чем не говорила. Кто этот М.В.? За что его увековечили под землей? Уж точно не Герой Революции. Всех Героев Иван знал не только по имени, но и лично. Отвлекшись на памятник, он потерял из виду девушку.
– Чужой, – каркнуло сзади. – Следишь? Стой.
Он медленно обернулся. На него был нацелен пистолет. Палец на спуске обтягивал коричневый дерматин перчатки. Блеклые, как у снулой рыбы, глаза вроде смотрели на Жукова-младшего, но как бы сквозь него, точно он стеклянный. У девушки, заправлявшей тут всем, – это она держала оружие – кожа была бледная, чуть ли не прозрачная. Светлые засаленные пряди едва касались плеч. Иван впервые видел столь короткую прическу у особы противоположного пола.
– На колени, – каркнула девушка.
Он мотнул головой. Это низко и недостойно его происхождения, он же союзник, а не перс.
– На колени!
Выстрелит, понял Иван. В низу живота потяжелело. Бездонный провал ствола затягивал, гипнотизировал.
– Эльвирочка, вот ты где! Я везде тебя ищу. И малыш здесь? Непоседа! Познакомились уже? Отлично. – Вынырнув откуда-то сзади, Тарсус панибратски обнял союзника, взъерошил ему волосы.
– Он – чужой. – В карканье девушки прорезалась неуверенность, но пистолет она не опустила.
– А Мамонтенок говорит, что свой, – парировал Тарсус. – Верно, Мамонтенок?
– Ага, – послышалось из клубящейся смеси дыма и пара.
И пол под ногами дрогнул.
На своем веку Жуков-младший повидал немало киборгов – на приемах в Новом Кремле. Но те защитники Отечества были более опрятными, что ли, без брутальности, в отличие от горы искусственных мышц, титана и композитов, что, щелкая шарнирами, приблизилась к бюсту. Лица кибернетические воины всегда прятали под черными забралами и потому представлялись скорее роботами, способными вести огонь на поражение, чем личностями со своими потребностями и страстями.
Этот киборг разгуливал по станции без шлема. Вместо правого глаза на Ивана взирал оптический прибор с объективом, что выдвигался и втягивался под косматую бровь, – небось из первых имплантов для замены органов зрения в полевых условиях. Вместо нижней челюсти – нечто с клапанами и патрубками, плотно пришитое силиконовыми нитками к дряблой коже на шее и прикрученное шурупами из нержавейки к верхней – натуральной – челюсти. Так что рта у киборга не было, но говорить он все же мог – благодаря ларингофону, налепленному чуть ниже патрубка, торчащего из адамова яблока. Наверняка через этот патрубок в организм попадала пища. И уж точно стоматолога этому кибовоину посещать без надобности.
На титановом плече его сидела кошка породы сфинкс. На спине и животе сфинкса, равно как и на левой задней лапе отсутствовала кожа, практически лысая, с отдельными лишь волосками, – и потому виднелись сплетения проводов, микросхемы и шланги.
– Познакомься, малыш. – Тарсус шумно втянул сок, после чего продолжил: – Это мой дядюшка. Его Мамонтенком зовут. Он бывший пограничник.
– Очень приятно, а меня зовут… – Иван протянул Мамонтенку ладонь и прикусил язык, едва не ляпнув «малыш». – Меня зовут Иван.
Не дождавшись рукопожатия, он сделал вид, что хочет погладить кошку. Навострив большие уши, та уставилась на него ярко-зелеными глазами и зашипела, выражая крайнюю неприязнь. Иван едва успел отдернуть руку – когтистая лапа мазнула по воздуху.
– Он, – киборг ткнул суставчатым пальцем Ивану в солнечное сплетение, – свой, ага.
Девушка Эльвира чуть ли не с обожанием уставилась на киборга и опустила-таки пистолет.
– Кто вы? – спросил Жуков-младший, глядя на Эльвиру, Мамонтенка и Тарсуса.
– Подпольщики, – ответили трое в унисон.

* * *

Путевую стену, выложенную плиткой – кремовой сверху, черной снизу, – почти заслонил собой состав, в последний раз выгрузивший пассажиров много лет назад. Открытые двери приглашали войти, взяться за поручни или присесть, но не прислоняться. На платформе люди работали, а вагоны поделили на комнаты – весь состав представлял собой одно большое общежитие. У Тарсуса тут был свой номер люкс, куда он и привел сынка опального министра.
Забавный он, этот малыш, несдержанный и поразительно глупый. Многое отпрыскам союзников недоступно, они не знают истории до Революции, да и о том, что было во время и творится сейчас, тоже не осведомлены.
Знать и помнить – прерогатива отверженных.
Трубку в губы, рот наполнился желтой дрянью, от которой тошнило уже, но без которой не выжить. Витамин С, калий, кальций, магний, еще куча всего… Природное тело никак не может смириться с тем, как его искромсали. Иммунная система лишь делает вид, что приняла изменения, ее нужно подпитывать. Постоянно. Часто. Много. Мультивитамины и иммуностимуляторы достать сложно, они выдаются только союзникам и персам. Тарсус не был ни первым, ни вторым. И потому необходимые для организма микроэлементы вливал в себя вместе с импортным апельсиновым соком, который легко позаимствовать в супермаркете.
В тот злополучный вечер он получил приказ: воспрепятствовать возвращению домой Ивана Владленовича Жукова до шести ноль-ноль следующих суток. К закодированному сообщению прилагалось досье на объект: рост, вес, фото, видео, привычки, любимая еда и прочая муть.
С заданием Тарсус справился почти на отлично. Почти – потому что увел объект к границе гетто, устроив пробежку по пересеченной местности. Все шло по плану, Тарсус ликовал. И вдруг объект – чертов малыш! – повернул обратно. То ли не понравилась колючая проволока, то ли смутил вертухай на вышке. Тарсус метнулся следом. Увы, случилась досадная неприятность. Когда мчишься, нет возможности влить в себя достаточно сока – скорее всего из-за этого, оступившись, он сломал лодыжку. Конечно же наноботы в его крови тотчас занялись регенерацией, а мощный выброс эндорфинов не только заглушил боль, но чуть ли не довел до оргазма. Да, скорость существенно снизилась, но как же это круто – сломать ногу! Круче, чем обнимать девушку.
Объект же вернулся домой и попал под огонь группы захвата, явившейся арестовать Владлена Жукова. И закружилось: выстрелы, прыжки в окно, упавший дирижабль, панцер с ментами…
Пришлось проявить смекалку, чтобы попасть в конкретный милицейский участок за мелкое правонарушение. Он еще заметно хромал, так что «трость» в его руке ментов не удивила. А дальше…
Из задумчивости Тарсуса вывел малыш:
– Слушай, раз ты такой быстрый, сильный и вообще… Почему бы не апгрейдить всех… э-э… противников нашей прекрасной страны?
Тарсус швырнул пустую упаковку от сока в кучу таких же в углу.
– Все, что во мне, вживляют в младенчестве. Один грудничок из двадцати выживает после операции. Да и потом, до года… Мне вот повезло. И лучшие люди этой проклятой страны воспитали меня бойцом, готовым погибнуть за подполье.
От слова «подполье» малыша аж передернуло, на лице застыло брезгливо-испуганное выражение. Тарсус отметил это с удовольствием. Ему нравилось злить напыщенного союзника, из которого с рождения тоже лепили преданного бойца. Правда, лепили по другую сторону баррикад, где устали праздновать победу, где о новых врагах мечтают, а непокорных выдумывают, чтобы испугать и повеселить толпу.
Отодвинув шторку, Тарсус расплющил нос о запыленное стекло.
На платформе у кучи покореженных экзо сидели на корточках четверо в таких же комбезах, как у него. Эти парни снабжают молодых союзников «подвесками». Кое-кто в подполье считает, что систему можно уничтожить лишь изнутри, заразив управителей свободомыслием. Не нынешних «Больших Братьев», с ними уже ничего не поделаешь. А вот повлиять на неокрепшие умы их наследников можно и нужно. И для начала – приучить элитную молодежь не подчиняться законной власти. Пробежки по крышам – бунт крохотный, незначительный, но, как говорится, «из искры разгорится пламя».
Бред. Маразм.
– Ты говорил, у тебя есть начальство? Кто твой командир?
Интересный вопрос, слишком умный для малыша.
– Не знаю. Никогда его не видел. Это называется «конспирация». Если не знаешь командира, не сдашь его властям, когда попадешься.
Не «если», но «когда». Тарсус не питал на этот счет иллюзий.
Согнувшись вдвое, в вагон втиснулся дядюшка со своей кибокошкой. Она для него точно третья рука или вторая голова. Сознания их неразрывно связаны. То, что чувствует кошка, одновременно ощущает киборг, и наоборот.
– Ага. – Дядюшка удивленно выпучил объектив. – И этот тут. Свой.
– Он пробудет у нас недолго, – успокоил его Тарсус.
На плечах и груди дядюшки уже нарисовали под трафарет красные кресты. Не очень-то аккуратно сначала замазали код части, ФИО и звание, а потом уже сверху… Будем надеяться, что сойдет и так.
Кибокошка забралась на диванчик напротив малыша, свернулась клубком. Дядюшка замер, застыл на месте. Строение его тела позволяло отдыхать в таком положении. Нитиноловые мышцы не знали усталости, но мозгу требовался сон. Увы, окунуться в объятия Морфея он не успел – малышу захотелось поговорить.
– Ваш племянник рассказал мне о пожизненной службе на границе. Но вы ведь здесь. Значит, ваш племянник не прав?
– Ага. – Дядюшка не пошевелился даже. – Прав племяш. Не захотел я пожизненно. Надоело.
– Вы дезертировали?! Как же так? Киборги – щит на страже Союза. Они – герои. Лучшие из них удостаиваются чести охранять Героев Революции! Но такому ничтожеству, как вы, конечно, подобное не грозит!
Вскочив и выгнув спину, кошка зашипела. Дядюшка чуть повернул голову к Тарсусу и спросил:
– Точно свой? Может, контуженный?
– Типа того. Он из тех самых… Типа истинный союзник. Начальство велело присмотреть за ним.
Подхватив с дивана свою любимицу, дядюшка покинул вагон. Союзников он ненавидел искренне, всей своей кибернетической душой.
И племяш его очень-очень хорошо понимал.

* * *

– Я что-то не то сказал? – Иван чувствовал себя не в своей тарелке. Кстати, насчет тарелок – в животе забурчало. За всеми треволнениями он и не вспоминал о еде. – У тебя есть чем закусить?
Но вместо хлеба-соли Тарсус протянул ему коммуникатор, который выудил из своих пожитков. Будто от девайса можно отломить чуток и намазать маслом!
– Зацени новости, малыш. Совсем шпионы оборзели.
Жуков-младший взглянул на экран, сплошь в разводах, будто его протерли влажной тряпкой. Взглянул – и обомлел. Там мелькали попеременно он, строгое лицо диктора и пузатая фигурка Тарсуса. И крупным планом – трупы в милицейской форме.
– А звук?.. – с трудом выдавил из себя он.
– Справа кнопка, жми. Ты, малыш, теперь знаменитость.
Иван смотрел на экран, слушал хорошо поставленный голос диктора – и не верил, что все это происходит с ним. Этого же просто не может быть. Особенно впечатлили кадры, где некто с лицом Ивана, его телом и движениями лично убивает взъерошенного милиционера, а потом, выйдя из участка, превращает беспилотник в груду искореженных обломков залпом из ПЗРК.
Тарсус прокомментировал эти кадры так:
– Круто! Ты теперь не малыш, ты теперь Маршал. С большой буквы.
– Что?.. – окончательно растерялся Иван. – Почему Маршал?
– Так ведь фамилия у тебя Жуков.
– Ну и что?.. – не понял юмора Иван, он не отрывал взгляда от коммуникатора. – Какая мерзость. Это ведь неправда. Этого не было. Это…
– Компиляция, – подсказал Тарсус. – Видео обработали. Любой пацан из гетто на раз-два-три такое слабает.
Нападение на участок диктор представил как наглую атаку иностранных шпионов на основу основ Союза Демократических Республик, как злостную диверсию, как попытку подрыва и запугивания, как террористический акт, как… Диктора несло, лицо его побагровело, он размахивал кулаками – не читал текст, но говорил от себя, искренне и возмущенно. Наконец затянувшийся монолог прервался – экран заполнило вытянутое голубоглазое лицо. Иван не сразу узнал себя. Это же он говорит прямо в камеру! Ну, теперь-то все прояснится, все узнают, поймут!..
Губы на экране зашевелились, выдав: «Меня зовут Иван Владленович Жуков. Я и моя семья… мы – шпионы, мы напали. Будут жертвы!»
– Ыы-ыхх… – заклокотало в горле, мир вокруг потемнел.
Ведь говорил совсем другое! Слова те же, но их переставили местами, скомпилировав так, что… Мотнув головой, он заставил себя смотреть на экран, на того Ивана Владленовича Жукова, который, скорчив злобную рожу, сбивает вертолет-беспилотник. А ведь в прошлый раз, когда показывали эту сцену, лицо у него было бесстрастное, сосредоточенное, теперь же… Но кому до того есть дело? Кто заметит столь мелкую нестыковку? А если и заметит, то что?..
Поправив галстук, диктор призвал граждан быть бдительными и в случае обнаружения террориста сообщить о его местонахождении компетентным органам. Затем новостной блок сменила реклама электрокаров «АвтоВВАЗа», уверяющая, что в Союзе нет средств передвижения качественнее и надежнее.
– Как такое может быть? Ведь это ложь. От начала до конца. Это неправда. Это…
– Точно, – кивнул Тарсус, – я ж говорю: компиляция. А ты теперь не только враг народа, но еще террорист, шпион и наймит Госдепа США. В общем, м-м… Маршал, э-э… соку хочешь?
Иван уставился на задорный апельсинчик, вдруг возникший у лица. И хоть во рту пересохло, рука не поднималась взять пакет. Новости его шокировали. Стремительно и радикально менялся окружающий мир. Его словно вышвырнули за пределы атмосферы в обычном комбезе, а вокруг вакуум… Похоже, весь Союз ополчился против Жуковых. И сражается государство подло, используя грязные приемы, ведь одно дело – объявить в розыск беглого свидетеля чужих злодеяний, а другое – скомпилировать лживый ролик о террористе и пустить его в эфир, обманув граждан огромной страны.
– И вертолет, значит, я тоже…
– Ты, Маршал, кто ж еще? Раз по ТВ показали, то… От сока ты зря отказываешься, хороший сок. Я видишь как его обожаю? Прямо жить без него не могу.
И тут Ивана прорвало. Он вскочил, схватил Тарсуса за грудки и затряс, крича ему в лицо, сплошь покрытое мелкими точечными шрамиками:
– Что произошло?! Кто виноват?! Почему я?! Почему мы?! Отец! Мама! Почему?! Зачем я тебе?! Зачем подполью?!
– Я не уполномочен отвечать на подобные вопросы. – Сказано это было слишком уж спокойно, даже безразлично, что ли.
Лед в голосе Тарсуса подействовал на Ивана как пощечина. Не на кого надеяться – ни на страну, предавшую его, ни на обитателей подземелья. Никто не поможет. У всех свои интересы, своя тайная выгода, и семья Жуковых в тех раскладах вроде разменной карты или пешки, которой без сожаления пожертвуют.
– Я ухожу. – Иван отпрянул от Тарсуса. – Здесь мне больше делать нечего.
Под толщей земли и бетона он лишь теряет время. Уж как-нибудь выберется наверх. Прихватив фонарь, Иван выскочил из вагона – и налетел на киборга, преградившего путь. Столкновение отозвалось вспышкой боли в простреленном боку.
– Ага, опять ты. – Кошка на плече гиганта зашипела, выказывая заодно неприязнь хозяина. – Союзник паршивый.
– Уйди с дороги, ржавая жестянка. – Иван больше не намерен был терпеть оскорбления. Он повел плечами, словно разминаясь перед схваткой на татами.
Проскрежетав нечто невразумительное, громадина из титана и композитов мрачно двинулась на него. Кошка плотоядно заурчала.
Отец учил: хочешь победить – сосредоточься, оцени противника. У киборга значительное преимущество в силе, в массе, и боли он не чувствует. Так что противник более чем серьезный. И хорошо – что за интерес сражаться с дохляками? Унижая слабого, не станешь сильнее. Ударив последнего, не станешь первым. Тоже мудрость отца…
Жуков-младший попятился – чтобы оценить обстановку и определиться с тактикой.
Глаз-объектив максимально выдвинулся, искусственная туша затряслась от хохота. Дезертир принял маневр союзника за бегство.
Меж тем Иван прикинул уже, как совладать с Мамонтенком. Из университетского курса анатомии киборгов он помнил, что на затылке у них есть… Короче говоря, надо зайти в тыл. Мамонтенок быстр, но значительные габариты могут сыграть с ним злую шутку.
Что было духу Жуков-младший припустил к горе покрышек с гондолой от дирижабля. Там, среди тросов и кабелей, противнику будет не так комфортно и привольно, как у вагона.
Провожаемый удивленными взглядами аборигенов, он ворвался в клубы дыма и пара, наклонился, перепрыгнул через трос, обогнул одну кучу хлама, взбежал на вторую и тут же перескочил на тележку, на которой привезли кузовы. Теперь покорить покрышечную гору…
Но сделать этого он не успел.
Сзади загрохотало. Взвизгнув, лопнул стальной трос. Девушка Эльвира закаркала, призывая прекратить. Но Мамонтенок уже не мог остановить разрушения. Вторгшись в производственный лабиринт на платформе, он запутался в сплетении кабелей, и каждая новая попытка освободиться лишь усугубляла вред, причиняемый хозяйству подземных обитателей. К тому же «паутинки» по отдельности, может, и легко порвать, но когда их много…
Почти лысое тельце спрыгнуло с титанового плеча и затерялось в густом дыму над полом.
– Ах ты гаденыш!.. – Далее киборг дал бы фору даже Гургену Бадоеву, обожающему измываться над своими замами на светских раутах.
Бадоев… отец Лали… Из-за обрывка мысли, мелькнувшей на краю сознания, Иван едва не упустил отличный момент для контратаки. Он метнулся к киборгу, угодившему в ловушку.
Очередной рывок Мамонтенка натянул черный кабель, ведущий прямо к гондоле. Мужчины, что недавно суетились около нее, демонстрируя рвение начальнице, принялись размахивать руками и кричать, чтобы прекратил, конструкция плохо закреплена. Увы, дезертир обезумел от ярости и ничего не слышал из-за своей же ругани. Тросы то провисали, то натягивались. Пол под массивными ногами дрожал – топал киборг так, будто задумал проломить его.
Из дыма у колонн вынырнул Тарсус – да так и застыл с открытым ртом, обведя взглядом поле боя. Даже очередную пачку сока к губам не поднес.
Ивана и Мамонтенка разделяли считаные метры, когда бедро обожгло болью – кибокошка атаковала, вцепилась. Там, где у сфинкса не хватало кожи, нити искусственных мышц напрягались, выпячивая трубки «кровеносных сосудов» – маслопроводов. Иван схватил тварь за шею, оторвал от себя. Та извивалась у него в руке. Крохотные зубки хищно щелкали в бессильной попытке достать горло союзника. Если бы у кошки и ее хозяина было чуть больше мозгов, она впилась бы в предплечье союзника, когтями располосовав плоть до костей. К счастью, этого не произошло. Да и Жуков-младший не дал им ни секунды на размышления – воткнул фонарь прямо в оскаленную пасть. Острые, точно иглы, зубы вмиг разгрызли пластик, сверкнуло, запахло паленой изоляцией – кошка замерла, лапы и хвост опустились.
На станции стало тихо-тихо – опутанный кабелями и тросами киборг замолчал и замер, выпучив на врага объектив. Горе у него: любимая зверушка превратилась в хлам.
Посочувствовать? Как-нибудь в другой раз.
Отбросив кошку, лавируя в «паутине», Иван подобрался к Мамонтенку. Увернувшись от удара ногой, хорошенько – удачно! – боднул носком ботинка под титановое колено. Киборг потерял равновесие и повис на тросах. Его стопы заскрежетали по полу, пытаясь найти опору.
Но у союзника были иные планы на сей счет.
– Вот и все, ржавая жестянка! – Он ловко вскарабкался на спину Мамонтенка и, отщелкнув крышку на затылке, обнаружил то, что должен был увидеть, – головной мозг: микс из чипов и органики, перевитый тончайшей – тоньше волоса – иридиевой проволокой. Оставалось только ткнуть туда кулаком и…
– Нет! – услышал Иван крик Эльвиры. На этот раз звуки, издаваемые ее глоткой, напоминали голос человека, а не карканье вороны из зоопарка. – Не стрелять!
Пока Жуков-младший сражался с киборгом, на него нацелили десятка три стволов. Уже больше – обитатели подземелья постоянно прибывали, все с оружием: кто с дробовиками, кто с «винторезами», давно снятыми с вооружения; самопальных пистолетов тоже хватало.
Не стрелять так не стрелять. Иван очень даже «за».
– Не смей!
Это уже ему. Выставив перед собой руки, девушка умоляла не причинять громиле-киборгу зла. Бледное лицо ее стало пепельным, дубленка распахнулась.
А ведь ситуация патовая, понял Иван. Убьет киборга – от самой этой мысли бросило в дрожь, – и его самого казнят. В лучшем случае расстреляют. Про худший вариант он не думал даже – в такой ситуации поневоле станешь оптимистом. Но и пожалей он Мамонтенка, все равно его, Жукова-младшего, упокоят с миром.
Дернул же черт влезть в драку! Сколько раз обещал себе не поддаваться на провокации!
Провокации…
И вот тут Иван понял, что нужно делать.
– Эй, малыш! – крикнул он Тарсусу, копируя его манеру общения. – Я тут самый крутой, видишь?! Уделал твоего дядюшку!
– Чего?.. – Из ладони Тарсуса выпал пакет и, брызнув желтым, шмякнулся на пол.
– А слабо́ махнуть еще по крышам?! Уделаю тебя, как последнего сопляка из гетто. – Защелкнув крышу на затылке киборга, Иван спрыгнул на пол и, увернувшись от удара искусственной ноги, неспешно, вразвалочку двинул к фигуре в черном. – На раз-два-три.
– Ты? Меня?! – Видно было, что Тарсус не прочь размяться и заодно поставить наглеца на место. – Нет, но я должен… Что скажет командир?..
– Ничего не скажет, – подмигнул Иван. – Ему незачем знать о нашем забеге, точно так же как тебе – о том, как он выглядит. Это называется «конспирация».
Только не смотреть по сторонам!.. Иван изо всех сил сдерживался, чтобы не выказывать страха, ведь в любой момент по нему могли открыть огонь. Надо вести себя так, будто тут нет никого, кроме него и Тарсуса, – и возможно, это сработает.
Уже сработало!
Тарсус поднял руку, показывая, что сам разберется. Десятки глоток одновременно выдохнули с облегчением. Защелкали предохранители, стволы опустились.
В кармане черного комбеза вжикнул коммуникатор – пришло сообщение. Пока Тарсус молча читал его, Ивану швырнули под ноги «подвеску» – Эльвира распорядилась. Вновь глядя сквозь него, велела обоим – ему и дружку – убираться подальше и прокаркала чуть ли не слово в слово предыдущую ругань киборга. Затем она подошла к Мамонтенку – тому уже помогли выпутаться – и, нежно гладя его клапаны и патрубки, принялась выспрашивать, все ли с ним в порядке, не ушибся ли. Мамонтенок что-то сопел в ответ, то выдвигая, то пряча объектив под косматую бровь.
Если это не любовь, то что?
– Ладно, уговорил, – сцедил сквозь зубы Тарсус. – Вот только извинюсь перед дядюшкой за тебя.

Глава 4
Мусор

«Крот», внедренный в банду маргиналов, сообщил координаты Ивана Жукова в ноль сорок три. Коммуникатор завибрировал, когда ты тушил окурок в пепельнице и одновременно клацал зажигалкой, чтобы обуглить новый табачный кончик.
Итак, что там у нас?.. Заброшенная подземка, чудом уцелевшая до сих пор станция. И в самом деле – не в Новом же Кремле террористу Жукову прятаться?..
Захлопнувшись за тобой, дверь едва не прищемила полы плаща. Покрышкам опять досталось – тачка рванула с места, оставляя за собой черные полосы, только что бывшие протектором.
Босс ждал звонка, ответил сразу – разорался, но, узнав, в чем дело, взял себя в руки и вмиг решил вопрос с группой захвата, ибо лучшие твои люди погибли в милицейском участке, а набрать новую команду времени не было. Так что порядок. Единственное, что тебя смущало в раскладе, – это… крысы. В подземельях всегда уйма мерзких хвостатых тварей!..
Четыре сигареты спустя ты вдавил педаль тормоза.
Осназ МВД – взвод парней не ниже двух метров, с повадками прирожденных убийц – прибыл раньше, но пока не предпринимал активных действий. И хорошо, и молодцы, раз ждут указаний.
– Все готово!
Тебе понравилось, как бодро отрапортовал майор-осназовец, не любивший, похоже, опускать забрало шлема и щеголявший аккуратными усами.
АК с глушаком, тем еще довеском НСПУМ и коробчатым магазином на сто двадцать патронов он держал уверенно, цепко. И парни его действовали профессионально: слаженно, тихо – амуниция не бряцала, ни слова лишнего. Охрану станции нейтрализовали вообще без единого выстрела – руками и ножами, крик поднять никто не успел.
А потом началась грамотная зачистка.
Глушители автоматов превратили расстрел подпольщиков в пантомиму. Тела падали, кровь выплескивалась. К сожалению, скрыть факт вторжения не удалось. Загрохотали ответные выстрелы. Но силы были и близко не равны. Да и светошумовые гранаты помогли подавить сопротивление.
Приятно наблюдать за работой мастеров со стороны, делая затяжку за затяжкой.
Когда все успокоилось, ты перебрался из туннеля на платформу. К затхлому воздуху подземелья тут примешивался чад сварки, вонь старого машинного масла и соляры – и это при том, что обоняние у тебя почти отсутствует.
Подбежал командир служивых – забрало гордо поднято, АК на плече – и, козырнув, с ходу доложил:
– Объекта на станции нет!
Как-то слишком бодро это прозвучало. Ты бросил на небритого тяжелый взгляд:
– Это очень плохо, лейтенант.
Словно наткнувшись на невидимую резиновую стену, осназовец отшатнулся и непроизвольно схватился за самое дорогое – погоны. Ты не разучился еще разбираться в людях, умеешь ударить по самому дорогому, интимному. Теперь он будет суетиться активнее, что на пользу делу.
В сопровождении разжалованного командира осназовцев ты неторопливо двинул по станции, разглядывая трупы и задержанных. Тех и других было примерно поровну. На допрос выживших уйдет уйма времени, и не факт, что хоть кто-то владеет нужной инфой… Лавирование среди всяческого хлама утомляло. Тут что, филиал городской свалки?
Не то, все не то.
Заинтересовала лишь троица у кузовов от электрокаров. Взгляд будто сам прикипел, не оторвать. А интуиции своей ты доверяешь абсолютно. Все трое лежали лицами в пол, заскорузлые от физического труда ладони срослись с затылками. Жизнелюбы. Понимают: стоит дернуться – и их жалкому существованию настанет конец. Их даже на прицеле держать не надо.
Щелчком отправив в полет окурок и тут же выхватив из пачки новую сигарету, ты указал усатому осназовцу на того, что разлегся в центре. Проявив оправданное рвение, осназовец пнул подпольщика ногой по ребрам.
– Встать!
Приказ выполнен сиюмгновенно, без задержек.
Ты взглянул врагу режима в лицо, с которого уже сорвали респиратор. Губы обкусаны до крови. На лбу прыщи. Волосы редкие, засаленные. Руки у подпольщика тряслись, как у старого раба, страдающего болезнью Паркинсона. Пока ты разглядывал его, он скукоживался, втягивался внутрь самого себя, становясь меньше ростом, – и вот уже позвоночник изогнулся в угодливом поклоне.
– Закурить? – Ты протянул ему пачку.
Он затряс головой, потом завертел, потом опять начал трясти и наконец, показав через один черные зубы, исторгнул сипло, простуженно:
– Спасибо, не курю, вредно для здоровья.
– Полезно, – мягко парировал ты.
– Что?..
– Полезно. Для здоровья полезно. Было бы вредно, я б не курил. – Каждая последующая фраза прозвучала чуть громче предыдущей. – Или ты считаешь, что я такой дурак, чтобы причинять себе вред? Ты вот только что при всех назвал меня дебилом! – Концовку ты, хищно осклабившись, выкрикнул ему прямо в лицо. На нищих духом неизменно производит впечатление.
– Я… да я… я…
Ясно было, что у подпольщика сейчас инфаркт случится. На замасленных его штанах в паху появилось темное пятно, становясь все больше. И вот уже на пол потекло, резко запахло мочой.
– Да ладно тебе. – Теперь по-свойски хлопнуть его по плечу, а то еще действительно окочурится раньше времени. – Я ж пошутил.
Он натужно сначала, а потом, осознав, что страшный человек не злится, засмеялся, кивнул и показал кулак с большим пальцем, оттопыренным вверх, – мол, да, шутка что надо.
– Но могу и всерьез. – Твое лицо, изуродованное кривым шрамом, окаменело. На союзных дамочек действует безукоризненно. И не только на дамочек.
У подпольщика буквально подкосились ноги – он опустился на колени. Знал бы, на что способен Григор Серпень, уже ползал бы перед тобой, рыдая и моля о пощаде. А так просто защебетал, что все сделает, ни в чем не виноват, и готов сотрудничать с властями, и…
Экран коммуникатора ему под нос. На экране – портрет Ивана Жукова, стоп-кадр видео из милицейского участка.
– Лицо знакомо? Был тут такой?
Подпольщик кивнул с десяток раз и только потом просипел, что был, шороху навел, но уже нету, ушел.
– Куда ушел?
– Да кто ж его знает. Эльвира, командирша наша, приказала «подвеску» ему выдать, после того как пацаненок этот ее полюбовника-киборга едва не угробил.
– Эльвира, значит. – Ты оторвал взгляд от подпольщика, чуть повернулся влево – и расторопный осназовец тут же возник у тебя перед глазами. – Среди задержанных есть киборг и женщина по имени Эльвира?
– Н-нет.
– Очень плохо, сержант, очень плохо.
И тут подпольщик радостно заверещал:
– Я вспомнил! Я вспомнил! Пацаненок ваш другого пацаненка, Тарсуса, наверх звал, по крышам бегать! Догонялки, кто кого!
Вот и все. Пора на поверхность.
Осназовец засеменил следом:
– Подпольщиков грузить?
– Пробейте всех по базе. Сексоты пусть трудятся на благо Союза, остальных забирайте.
Выяснилось, что грузить-забирать нужно всего троих. Причем тот, кого ты лично допросил, в их числе. Остальные, значит… Ну-ну.
– Свободу России! Сатрапы! Ненавижу! – Твой недавний собеседник вырвался и побежал.
По нему сразу открыли огонь. Тело упало, задергалось в агонии.
– Одним врагом Союза меньше. – Губы обхватили фильтр новой сигареты. – А курить полезно. Все, кто не курит, умирают.

* * *

Дождь косыми струями барабанил по разноцветному куполу зонта. Из-за того что в подземелье было темно, хотелось света на поверхности, но уже наступила ночь. И дождь еще. В сегодняшнем расписании погоды осадки наверняка значились.
– Если есть вообще чистая любовь, то это она и есть, Маршал, – закончил Тарсус свой рассказ.
Мамонтенок дезертировал из-за Эльвиры. Он служил на границе, она была шлюхой в офицерском борделе… Вообще-то киборги – существа бесполые. Те самые органы у них удалены, влечение подавлено медикаментозно и психокоррекцией. Они должны воевать, а не думать о сексе. А вот с офицерами все обстоит иначе. Офицеры – это обреченные на армейскую каторгу союзники, которых сослали на границу. Они не приспособлены к жизни за пределами бункеров. Офицеры командуют из-под толщи бетона, где процветают пьянство, наркомания и разврат. Однажды Мамонтенка откомандировали в бункер, и он там такого насмотрелся… Но главное – он встретил Эльвиру, над которой глумились офицеры.
Ее полный мольбы взгляд не давал ему покоя, снился по ночам. И однажды он решился…
Упаковав девушку в заляпанный офицерской кровью защитный комплект с регенеративной кислородной системой, Мамонтенок неделю нес ее на себе по радиоактивным пустошам, скрываясь от посланных вдогонку беспилотников и бывших братьев по оружию…
Потом парочку приютили подпольщики, переправили в Москву. В подполье не было киборгов, ибо у этих существ мозги промыты до полнейшей неспособности понять весь ужас своего существования. Мамонтенок – единственный, кому повезло. Или не повезло, тут уж как посмотреть. А насчет любви… У него отсутствовал орган, способный доставить женщине наслаждение, а Эльвира после сотен изнасилований не могла и думать о соитии с мужчиной. То, что объединило их, точно было не зовом плоти.
– Если есть, то это она и есть… – задумчиво повторил вслед за Тарсусом Иван.
Рядом – даже мосток не нужен, перепрыгнуть можно – крыша в форме распустившегося бутона с множеством бетонных лепестков и с круглой вертолетной площадкой в центре. Черт бы побрал эту площадку, на которую, как домохозяйки на распродажу, слетались вертушки-дроны! Стоило одному, безжалостно рассекая винтами воздух, подняться, как тут же из-за небоскреба выныривал следующий и приземлялся на высотный насест.
Операторы что, филонят? Сажают беспилотники, оснащенные не только оружием, но и видеокамерами и микрофонами, а сами оставляют пост управления, чтобы сделать чайку́?
Иван по примеру Тарсуса обмотал лицо тряпкой, уже насквозь промокшей и прилипшей к щекам. Баллоны врезались в спину, неудобные, хоть ремни он ослабил уже до неприличия – на бегу болтаются из стороны в сторону, о балансировке нормальной и речи нет, как бы не сорваться. Жесть мостков, соединяющих небоскребы, и так скользкая, теперь же, под дождем, и вовсе подобна катку, только коньков не хватает.
Очередной вертолет плюхнулся на площадку, замедляя вращение «вентилятора».
И угораздило же подняться именно сюда, с таким вот соседством!..
Почти всю крышу занимал бассейн, вдоль которого выгоревшими на солнце скелетами покоились пластиковые лежаки. Хватало тут и громадных зонтов, под которыми можно спрятаться не только от палящего солнца, но и от ливня. Что парни и делали, изнывая в ожидании, когда можно будет убраться отсюда подобру-поздорову.
Над крышей величественно проплыл дирижабль с портретом Председателя на раздутом боку. И еще десятки, сотни дирижаблей барражировали высоко в небе и пониже, лавировали между небоскребами и мостками под перекрестным огнем прожекторов. Огромные голографические буквы – алые с белой окантовкой – призывали трудиться на благо Союза. И везде гербы великой страны, которая объявила охоту на своего ни в чем не повинного гражданина. Иван тяжело вздохнул. Все светится и блестит, отражаясь в мириадах капель, падающих на город…
– Давай! – рявкнул Тарсус.
Вертолет оторвался от площадки и чуть накренил нос, намереваясь спуститься пониже. Замены ему пока что видно не было.
Искусственные мышцы, прилегающие к ногам, наполнились маслом из баллонов и сократились раньше, чем Иван сообразил, что уже сорвался с места, пытаясь обогнать Тарсуса. Увы, тот раньше, опередив на доли секунды, добрался до сварной конструкции из труб и жести, ведущей к следующей крыше. Что ж, пора признать: Жуков-младший – вовсе не лучший бегунок Москвы.
Признать – и действовать согласно плану.
Впереди мелькала затянутая в черное спина. Очередной дрон направил свои лопасти на посадку. Рывок вперед – «бросок гепарда» – и стопа скользнула по луже, по мокрому металлу. Ивана развернуло, впечатало поясницей в ограждение мостка – и его семьдесят с чуть-чуть кэгэ свалились в пустоту.
То есть почти свалились.
В последний момент Иван ухватился за поперечную перекладину, и его забросило обратно – лопасти вертолета, заходящего на посадку, не успели даже провернуться. Прыжок, еще – Иван ворвался в зеленые, мокрые от дождя заросли: крыша небоскреба, куда перебрались парни, представляла собой парк с аллеями и лавочками для прогулок жильцов. Деревья и кустарники здесь безуспешно маскировали огромные трубы воздуховодов с фильтрами и компрессорными установками, где день и ночь трудились персы, обеспечивая бесперебойную работу всего этого хозяйства, а заодно комфорт ответственных квартиросъемщиков.
Выбравшись на аллею, замощенную тротуарной плиткой и ограниченную кленами, Жуков-младший случайно зацепил ногой пустой пакет из-под сока. Апельсинового.
– На раз-два-три, да, Маршал?
Да уж, перс однозначно быстрее и лучше маневрирует. И хоть это немного уязвляет, но… У Ивана иная цель. Померяются силами в другой раз. Не зря же он постепенно, незаметно для соперника, направлял пробежку к центру Москвы. И эту крышу он выбрал заранее. Только тут есть шанс избавиться от навязчивой опеки Тарсуса. Вряд ли парень в черном захочет вот так просто распрощаться с «малышом». И вообще, мало ли что велел его загадочный командир?..
Ломая ветки и сбивая листья, Иван метнулся с аллеи в кусты, стоило лишь Тарсусу отвернуться. И тут уж скорость не важна, она даже помеха, когда надо скрыть следы и затаиться. Искусственные мышцы сократились, подбросив его метров на пять. Еще секунда на то, чтобы взобраться на верхушку дерева. Дальше перепрыгнуть на соседний ствол. И опять прыжок. А вот с последней кроны он максимально аккуратно перебрался на патрубок воздуховода, стенки которого были такими толстыми, что даже не громыхнули под ногами.
– Эй, Маршал, ты где?! Не дури, Маршал! – Тарсус заметил-таки отсутствие союзника.
Что ж, хоть и небольшую, но все же фору Иван получил. А тут еще дождь прекратился.
– Маршал, ты чего по кустам прячешься? Стыдно, что я тебя уделал?! Не дури! Вылезай, хорошего понемножку…
Пригнувшись, Жуков-младший метнулся к следующему воздуховоду, мокрому и холодному. Сколько времени потребуется персу, чтобы найти проход в сломанном кустарнике, а потом сообразить, куда направился тот, кого велено опекать? Вряд ли больше минуты.
Обернувшись, Иван понял – теперь его точно не увидеть с аллеи, и припустил что было духу, перескакивая с кожуха на кожух огромных фильтров и компрессоров. Вскоре он добрался до края крыши, поросшего березовой рощей. Он бывал здесь как-то с Лали, им понравилось – красиво тут, романтично. Но сейчас его больше занимала пожарная лестница – всего-то полста этажей вниз.
Ладони коснулись ржавых перил – с самой постройки здания их не красили, не обновляли, – стопы уткнулись в площадку, сваренную из арматурных прутьев, завибрировавших от удара. И опять вниз. И еще. Не останавливаться, не сбавлять темп! Еще. Прыжок. Очередная площадка.
И вот полпути уже.
Ниже!
Быстрее!
Наверху грохнуло, опять, опять… Тарсус слишком быстро нашел его и слишком быстро приближался. Слишком!
«Успокойся, – окоротил себя Иван, – есть значительная фора, успеешь».
С последних четырех этажей он спустился по воздуху. Асфальт мощно приложил по пяткам, не спасли и компенсаторы, не пережившие столь экстремального режима эксплуатации, – с опозданием вспухнув, газовые подушечки взорвались новогодними хлопушками, подбросив Ивана на полметра. Он грохнулся на колени прямо в лужу, вскочил и, не оглядываясь, побежал к арке, ведущей из двора на улицу.
На ходу сорвал маску из ткани, отшвырнул. А в арке пришлось и вовсе остановиться, чтобы снять подвеску. Завертел головой, определяя, куда ее спрятать, еще ведь пригодится, если и дальше все пойдет по плану. Зря потеряв драгоценную секунду, выскочил из-под полукруглого свода и побежал по улице. Где же? Ну где?!.. Промчавшись мимо парочки мусорных контейнеров у обочины, остановился около третьего. Точно, самое оно. Эти контейнеры персы по ночам вывозят из небоскребов и выставляют вдоль улицы, чтобы приехал мусоровоз и забрал. Иван знал об этом, но сам процесс не наблюдал ни разу. Пахнуло прокисшим – он бросил «подвеску» в мусор.
Тарсус как раз выскочил из арки и теперь летел к нему, за один прыжок преодолевая метров пять.
Ну где же милиция, когда она так нужна?!..
Жуков-младший не сразу заметил патрульных. Те сидели на троллейбусной остановке из прозрачного оргстекла и попивали сбитень из пластиковых стаканов. В животе заурчало. Иван прямо почувствовал вкус меда и запах трав… Шлемы милиционеров покоились рядом на лавочке.
– Помогите! На помощь! – Размахивая руками над головой, он со всех ног поспешил к слугам закона. – За мной гонится пьяный перс!
Подбежав ближе, он выдвинул челюсть и выпучил глаза в надежде, что милиционеры не узнают его. Да и как могли они представить вообще, что террорист Иван Жуков, объявленный во всесоюзный розыск, попросит защиты?
– Маршал, что ты задумал, придурок?! – послышалось сзади, совсем близко. – Одного раза мало?!
– Помогите!!! – заорал Иван так, будто ему действительно грозила смертельная опасность.
Милиционеры медленно – беспечно! – покинули остановку. Беспечно – потому что с автоматами на плечах, без шлемов, чуть ли не зевая и все еще со стаканами в руках. Они там что, вовсе не сбитень вкушали?..
– Союзничек, ну-ка посторонись.
Мало того что Жукова-младшего не узнали, так еще и не подумали даже проверить, кто он такой. Все-таки по одежке встречают, а он, несмотря на все приключения, выглядел как союзник – то есть вполне респектабельно. Разве что испачкался чуть да не мылся сколько…
Заметив, что патрульные уронили стаканчики и схватились-таки за «калаши», Иван вмиг распластался на асфальте.
– Эй, перс, тормози! Лапки вверх!
Зашипела, защелкала радиостанция, пристегнутая к предплечью.
Тарсус, почти догнавший Ивана, сбавил скорость. Теперь он не бежал – просто шел, как бы прогуливаясь. И все равно это не понравилось милиционерам.
– Стой!!! Руки вверх!!! Живо!!!
Фигура в черном приближалась.
– Хотите сока? Апельсиновый, вкусный…
Нервы у патрульных сдали. Засверкали вспышки, запахло порохом, гильзы со звоном посыпались на асфальт. После сбитня ничто так не бодрит, как пристрелить перса, оказавшего сопротивление.
Жаль, это не так-то просто сделать с тем, кто большей частью состоит из крутейших имплантов.
Глаза милиционеров стали удивленно-большими. Уж очень обоих бойцов в бронежилетах впечатлили па, которые выделывал Тарсус, уворачиваясь от пуль, изгибаясь под такими невероятными углами, что кости обязаны были сломаться, мышцы порваться, а кожа лопнуть на тысячи лоскутов.
Грузно протопали ботинки рядом с Жуковым-младшим – не сумев поразить цель, стражи закона пошли на сближение с Тарсусом.
Пользуясь моментом, пока никто не видит, Иван сменил диспозицию: сначала по-пластунски, потом ползком и пригнувшись, поспешил к живой изгороди, из которой выпирал куст, подстриженный так, что получилась фигура Председателя, перстом указывающего на светлое будущее чуть выше третьего этажа на той стороне улицы. У ног главы государства, поросших мокрой после осадков листвой, и нашел себе пристанище Жуков-младший.
Судя по крикам патрульных, мало того что в Тарсуса не попали, так он еще и ушел от них через арку. Вопли и треск рации удалялись – милиционеры прекратили тратить боеприпасы и, напрягая тучные тела, отправились в погоню.
Не по себе как-то стало.
Впервые в жизни Иван совершил столь подлый поступок – подставил человека под пули, обвинив в том, чего тот не совершал. Да, можно оправдать себя: мол, человек этот низкого сословия, сумасшедший заговорщик и не пойми кто. Увы, совесть не так просто обмануть.
Но как бы то ни было, надо действовать, а не сопли размазывать. Иначе отца не спасти.
Из-за угла вырулил здоровенный восьмиколесный тягач, и каждое колесо его было чуть ли не в рост Ивана. Угловатые рубленые формы покрывала оранжевая краска, а там, где она облупилась, проступила ржавчина – корпус из металла, что ли, не из пластика?.. Нечто вроде подъемного крана нарушало симметрию машины. Три фары чуть ниже тонированного лобового стекла и мощные прожекторы на крыше кабины не горели, хватало освещения улицы. Кстати, тягач вовсе не электро – обильно дымило черным из труб, торчавших вертикально по бокам вместительного короба за кабиной. Жукову-младшему еще не доводилось видеть подобных машин.
Стравив вонючий дым, тягач остановился как раз у того контейнера, в котором лежала «подвеска». Подъемный кран – манипулятор, – жужжа, схватил контейнер и, поднеся его к открывшемуся люку на коробе, вывалил мусор. С грохотом манипулятор вернул стальной ящик на место, люк захлопнулся, тягач двинул дальше по улице.
Да это же мусоровоз, понял Иван. И «подвеска», нужная очень, вот-вот отправится на свалку.
Выскочив из-за зеленого Председателя, он пошлепал по лужам вслед за мусоровозом. До следующего контейнера всего ничего, надо успеть раньше!
Догнал, уцепился за поручень лестницы, ведущей на крышу коробчатого кузова. Взобравшись наверх, открыл люк – и, сраженный смрадом, едва не спрыгнул на асфальт. Будто кулаком по носу огрели! Все же преодолев брезгливость, Иван нырнул в дурно пахнущую емкость ногами вперед. Под пятками чвякнуло, вонь усилилась, ноги по колени погрузились в месиво.
Темно, хоть глаз выколи. Где «подвеска»?!
Искал на ощупь, содрогаясь от отвращения. Да, заставить себя было нелегко, но ведь иначе никак, ведь надо спасти отца, а для этого необходима «подвеска»!.. Пальцы трогали склизкое, мягкое, тянущееся, какие-то бумаги, что-то острое….
Мусоровоз остановился. Зажужжал манипулятор. Значит, вот-вот сверху свалится еще мусор – прямо на Ивана, и уж тогда найти искомое будет куда сложнее, если вообще возможно!
Он принялся лихорадочно шарить вокруг, забыв о брезгливости, о боязни поранить ладони, погружая руки в дрянь чуть ли не по локоть.
Привод манипулятора загудел натужнее, предупреждая, что вес взят, захваченная добыча вот-вот попадет в пасть.
Тоскливо сжалось сердце. Впору отчаяться, но Жуков-младший лишь удвоил старания. И едва не крикнул «Ура!», когда пальцы нащупали баллоны «подвески».
Он никогда еще так быстро не надевал амуницию для пробежек и выскочил из кузова за миг до того, как внутрь обрушилась лавина из упаковок, протухших очистков и прочего хлама. Сердце в груди колотилось, адреналин зашкаливал.
Вниз по лестнице? Ха! Иван спрыгнул с оранжевого короба. Забыл, что компенсаторы на подошвах приказали долго жить – вот и спрыгнул. Впредь надо бы осторожней.
Его заметил водитель мусоровоза, одетый почему-то в желтый РЗК с шлемом и тем еще горбом – аппаратом дыхания. Открыв дверцу, водила чуть ли не наполовину высунулся из кабины. РЗК – радиационный защитный комплект – Жуков-младший видел в учебнике по гражданской обороне. Зачем надевать защиту в Москве?..
Из-под шлема донеслось:
– Эй, парень, ты чего там делал?
В ответ Иван улыбнулся и помахал рукой. Затем метнулся к стене ближайшего дома и проворно полез по ней вверх, прыгая с балкона на балкон.
Минут через пять он был на месте.

* * *

Может, совсем переехать в бункер? Там хоть как-то заснуть получается…
Гурген Аланович так и не смог сомкнуть глаз, хотя и заел снотворным жены пяток таблеток иммуностимулятора – последних в пластиковом цилиндре, крышечка которого выскользнула из пальцев, когда коммуникатор завибрировал. Серпень сообщил, что знает, где скрывается сын Жучары. Вот только прошло уже больше часа, а новых вестей все нет. Неужто опять неудача?!
Бадоев в сердцах приложил кулаком по прикроватной тумбочке. Жена, конечно, не проснулась, даже не всхрапнула – привыкла к ночным бдениям супруга. К тому же коктейль из фенобарбитала и осказепама на нее действовал безукоризненно – живьем можно резать, ей хоть бы хны.
Сметанно-белая пижама натянулась на очень неплоском животе – визитной карточке министра восстанавливаемых ресурсов. Уж липосакцию он мог себе позволить, но не считал нужным делать. Прихватив коммуникатор, Бадоев проследовал в дальний угол опочивальни, к бару. Связаться, что ли, с Серпнем? Нет, слишком много чести для ищейки, пусть сам докладывает, что и как. Да и портить себе настроение плохими вестями не хотелось.
Плеснул коньяка – настоящего, дореволюционного. Выпил, не почувствовав вкуса.
Нет пацана – нет его связи с Лали, а значит, нет цепочки от Жучары к Гургену Бадоеву. Вот только в том и проблема, что есть пацан. Живучий сучонок.
Налив себе еще немного, полстакана всего, Гурген Аланович приложил ладонь к коммуникатору. Экран «проснулся», показал белые вершины в лучах рассветного солнца. Память. Не та микросхемка, что в коммуникаторе, а та, от которой одна лишь головная боль да бессонница. Если б умели удалять из нее то, что гложет, много лет не дает покоя… Надоумить бы Сидоровича, пусть озадачит своих умельцев-живодеров. Нужен расходный материал для экспериментов? Так в лагерях этого добра полно – хоть младенцев пусть берут с мамашками, хоть стариков… Родные горы. Под ними аул, где родился крохотный Гургенчик, где он вырос, где остались его родители, вся его семья… Те самые горы, что отказались подчиняться новой власти. Те, по которым Герой Революции Гурген Аланович Бадоев приказал нанести ядерный удар. Его родители, его семья – дядья, тетки, двоюродные братья – все они испарились вместе с ледниками, превратились в пепел.
– И так будет с каждым сепаратистом! – Гурген Аланович врезал кулаком по барной стойке, стакан опрокинулся. Хорошо, что уже пустой, иначе залило бы коммуникатор.
И не уже пустой, а еще.
И не пустой уже, а полный теперь.
– До дна! – скомандовал сам себе Бадоев. – Не чокаясь!
Надо спустить пар. Уничтожить кого-нибудь, сломать карьеру, а лучше – жизнь. Когда на него «находило», в министерстве появлялась вакансия. А то и парочка вакансий. Но этой ночью он решил поступить иначе. Хлебнув прямо из бутылки, пододвинул коммуникатор. Чем там занимаются бездельники из службы безопасности? Несколько пассов – и на экране появилось полтора десятка окошек с видами с камер наблюдения. Так-с, тут порядок. Тут ничего интересного. А вот тут, вместо того чтобы бдеть и служить, бойцы затеяли карточное сражение. Попались, жертвы! Пора устроить чистку рядов!
И тут внимание его привлекло странное движение на одном из окон. Ткнул по нему пальцем – окно развернулось во весь экран.
Бадоев обмер. Холодок пробежал по спине, ноздри затрепетали.
Лишь неимоверным усилием воли сохранив самообладание – хотелось разбить коммуникатор о стену, – он вызвал охрану.
Бутылка брызнула в руке осколками. Слишком сильно сжал.

* * *

Быть особенным положено по статусу небоскребу, облюбованному министром восстанавливаемых ресурсов.
Во-первых, здание обслуживали вчетверо больше персов, чем любое иное, включая Новый Кремль. И охранялось оно так, что куда там Кремлю. У основания его произрастали настоящие джунгли из пальм, лиан и орхидей. Над зарослями возвышалась мачта с флагом Союза, трепещущим на ветру. Потоки воздуха гнал вентилятор, хорошенько спрятанный в «тропиках». На ветвях сидели попугаи с подрезанными крыльями, мартышкам не позволяли разбежаться по городу тонкие, но крепкие цепочки.
По стенам скользили сверху вниз голограммы-лозунги: «Мы вместе! Мы – победители!», «Революция – это мы!» и «Будь бдителен, враг не дремлет!». Вот вместе с очередной наглядной агитацией Жуков-младший и спускался к окнам квартиры Бадоевых, которые, кстати, не светились. То ли никого нет дома, то ли спят уже. Второе – вероятнее.
Пригнувшись, он перебрался на нужный балкон и замер, зыркая по сторонам. Просторно, ничего лишнего – ни полок, ни горшков с цветами, только сумка, в которой Лали хранила «подвеску». Чего в свою комнату не занесла?.. Иван выглянул с балкона, осмотрелся и навострил уши: вроде тихо, вторжения не заметили, тревогу не подняли. Его ведь разыскивают, тут надо особенно осторожничать – Гурген Аланович помешан на безопасности. У министра даже дома взвод охраны круглосуточно дежурит. Как бы не спутали с преступником… Иван невесело хмыкнул – с его-то нынешней репутацией спутать легче простого. И потому, пожалуй, не стоит опасливо оглядываться и бояться каждого шороха. Надо заявить о своем визите!
Кашлянув в кулак, он поднял руку, чтобы постучать в стекло, с той стороны прикрытое жалюзи, но не успел – балконная дверь резко отворилась. Он едва успел отпрянуть, упершись спиной в ограждение, а то нос точно расквасило бы.
Дыхание перехватило.
Иван замер, боясь пошевелиться.

* * *

День с самого утра не задался.
Ванька не явился на экзамен, чем удивил однокашников и престарелого профессора, а Лали еще заставил волноваться до обкусанных «в мясо» ногтей.
Его коммуникатор не отвечал на вызовы, постоянно вне Сети… Вернувшись домой после трапезы с отцом, Лали привычно зашла на новостной сайт и уж оттуда с ужасом узнала, что министр Владлен Жуков арестован, а его сына обвиняют в терроризме. Якобы Ванька убил много людей – причем милиционеров при исполнении. Мало того, он сам признался в содеянном, еще и угрожал новыми терактами. Это повергло ее в шок. Она проплакала два часа кряду, никак не могла успокоиться. Сердце разболелось. Лали думала, что умрет.
Ни на миг она не поверила, что Ванька хоть в чем-то виноват.
Не зря же вникала в дела отцовского министерства, узнавая все больше и больше мерзости. Поначалу ее кидало в дрожь, а потом становилось все тоскливее с каждой открытой правдой и развенчанной ложью, привычной с пеленок. Чудесная страна, просто рай земной, и великий Председатель во главе превратились в полумертвое чудище, управляемое кровожадными маньяками… Лали завидовала своим несведущим ровесникам, ведь те жили в мире иллюзий и искренне молились в храмах за здоровье Героев Революции. Тем ей, наверное, и понравился Ванька – своей искренней верой в светлое будущее и доблестное прошлое, не говоря уже о радужном настоящем. Голубые глаза, светлые волосы, широкие плечи… Главное – он никогда не кичился своей силой, не пытался никого унизить, был таким добрым…
Был?!
Спать не могла.
Из груди вырвали сердце, а вместо него засунули тяжелую скользкую глыбу, которая давила на ребра изнутри и не могла гнать кровь по сосудам. И нечем дышать было, душно…
Лали вцепилась в ручку двери, чтобы не упасть, навалилась всем телом – и дверь распахнулась. Девушка буквально выпала на балкон, чудом удержавшись на ногах. И увидела перед собой Ваньку. Тот поднял руку так, будто собирался помахать ей на прощание.
«Галлюцинация, – отстраненно подумала она. – Начались галлюцинации…»
Но разве умеют видения улыбаться? Причем довольно мило? И пахнет ли от них странно, а то и вовсе отвратительно?
– Привет, Лали. – Рука опустилась, глаза радостно блеснули. – Как дела? Я тут немного испачкался… Ты уж извини, не было возможности привести себя в порядок.
Глыба в груди тут же обернулась сердцем, кровь прилила к щекам. Лали тихонечко вскрикнула от неожиданного счастья. Ванька вмиг оказался рядом, взял за локоть и собрался еще что-то сказать, но она, испугавшись, – услышат ведь! – зажала ему рот ладошкой.
Ванька чуть обиженно пожал широкими плечами – небось не такого приема ждал от подруги. Подмигнув, Лали жестами показала, что надо вести себя тихо. Сообразив, в чем дело, он радостно закивал. Она шепнула ему на ухо:
– Поднимайся на крышу, я за тобой.
Иван мотнул головой. Нахмурившись, Лали толкнула его в грудь. Вновь пожав плечами, он медленно повернулся. Затем вскочил на ограждение – она моргнуть не успела, а его перебросило уже на балкон выше. Точностью движений Ваньки можно любоваться часами… Выдернув «подвеску» из сумки, лежавшей на полу, Лали продела руки в ременной крепеж – баллоны прижало к лопаткам. Она почувствовала, как ноги стали сильнее – искусственные мышцы, активировавшись, облепили икры и бедра до паха и чуть выше. Немного подышать и подпрыгнуть на месте, едва оторвавшись от пола, – чтобы биометрия «подвески» приспособилась к параметрам Лали. Не в ее привычках заставлять себя ждать – в отличие от подруг, специально опаздывающих на свидание на полчаса, не меньше.
Сердце ныло, во всем теле ощущалась слабость, да и боязно было одной, без Ваньки рядом, прыгать. Он ведь подстрахует всегда, ценой даже собственной жизни – она уверена в этом абсолютно!.. Хорошо хоть семейные апартаменты близко от крыши, всего десяток этажей вверх одолеть.
Это был ее самый быстрый подъем. Чувствовала: времени мало, почти что нет.
Ванька подхватил ее у парапета, выдернул на крышу, прижал к себе. Еще вчера она отстранилась бы, ведь надо блюсти благочестье, но этой ночью… Она не знала, увидит ли еще когда-нибудь Ваньку Жукова. Запрещала себя думать об этом, но… Коснулась ладонями его мускулистой груди, а он воспринял этот жест неверно – смутился, отпустил ее и спрятал руки за спиной.
– Извини. Просто очень обрадовался, увидев тебя.
На душе стало тепло-тепло.
– Но вообще-то я пришел к твоему отцу… Он дома?
Будто выключили свет в глазах. Лали моргнула. Наверное, что-то отразилось на ее лице, ведь Ванька засуетился, выспрашивая:
– С тобой все в порядке? Как ты себя…
Слова звучали словно издалека, их поглощало эхо, искажало, дробило, смазывало концовки фраз. Сердце бешено колотилось. Неужели Ванька все знает? И пришел, чтобы отомстить? И почему ей кажется, что они висят над пропастью на тонкой струне, которая вот-вот оборвется?
– Зачем тебе мой отец?! – Хотела спокойно спросить, без дрожи в голосе, но чуть ли не выкрикнула Ваньке в лицо. Истеричка.
Он пожал плечами, отвернулся и, глядя под ноги, рассказал о том, что с семьей беда, какие-то подонки убили маму, ранили его, а в милиции считают, что Владлен Жуков – заговорщик и предатель.
– Гурген Аланович, твой отец, на него только надежда. Он поможет! Ведь мой и твой, они же друзья!..
Над соседней крышей пролетел вертолет-беспилотник. Ванька дернулся было к беседке для пикника с лавочками, столом и мангалом, одной из многих тут, но передумал – остался на месте, даже плечи расправил и гордо задрал подбородок. Смешной такой.
– Ванька, я волновалась за тебя.
– Чего вдруг? – Он фыркнул. – Волноваться надо за подонков, которые осмелились напасть на мою семью. Они… – Сжал кулаки, на доброе всегда лицо будто надели маску разъяренного демона. – Они поплатятся. Они умрут. Я! Лично! Вот этими руками!..
Сердце трепыхнулось и замерло.
– Не стоит тебе, Ванька, просить помощи у моего отца, – выдавила из себя Лали, вымучила.
– Почему это? Да ну, брось! Ты что?! Гурген Аланович поможет обязательно, я знаю! Я расскажу ему все как было, и он…
Струна вот-вот порвется. Нельзя терять ни секунды.
– Ванька, выслушай меня. Не перебивай! Недавно я была у отца в бункере, ну, ты знаешь… Он оставил на столе коммуникатор, а я ждала, было скучно…
– Какое отношение это име…
– Не перебивай! Я заметила – случайно! – на экране папку с названием «Жучара». – Она посмотрела на Ваньку, тот нахмурился, подобрался, будто перед схваткой. – Не удержалась, посмотрела, что там…
Ее заклинило. Беззвучно открывала рот, да и только. Драгоценные секунды тратились зря – на молчание. Ну не могла она сказать то, что должна была. Ну не могла – и все! Слабачка.
– Лали, ты хотела мне что-то… – Ванька почему-то охрип. – Продолжай, не молчи.
– Я… – Она зажмурилась. Первый звук едва прорвался сквозь стиснутые зубы, а затем слова полились: – Там, в той папке, была информация о том, где содержат Владлена Жукова. Твой отец в Поликлинике номер один.
Ванька кивнул. Ему ли не знать, что творится за дверями больницы, называемой еще Кремлевской. Там занимаются омоложением элиты стволовыми клетками, там Героям Революции меняют устаревшие органы на новые.
Но не только.
– Владлена Жукова держат насильно, под охраной. Он подключен к мнемокатору – специальной установке, взламывающей блокированные воспоминания.
– Но зачем?..
– Его освободили от занимаемой должности. Он больше не министр. Они… – Лали умышленно не называла имен. – Они хотят извлечь из его памяти информацию о бунтовщиках, о заговоре против режима. Говорят, бывший министр Жуков хотел и мог уничтожить нашу страну.
Ванька мотнул головой – неправда, ложь! Поднес руку к ее губам, будто умоляя замолчать, – от пальцев его пахло гнилью, нехорошо так пахло.
Но Лали не могла уже остановиться:
– Мнемокатор обязательно считает его память, это лишь вопрос времени. Я знаю, я читала отчеты. И еще… Ты должен знать. Считывая память, мнемокатор разрушает мозг. Процесс необратимый.
Ванька смотрел на нее чуть ли не с ужасом. Смотрел – и молчал. Он вообще услышал, что она сказала?..
– Лали, значит, твой отец в курсе. Так почему до сих пор не помог?!
Струна все тоньше.
Девушка набрала побольше воздуха в грудь и закрыла глаза:
– В той папке, в коммуникаторе, был один документ… Это мой отец донес на твоего, а потом – с ведома и разрешения Первого – послал группу захвата к вам домой.

* * *

Осколки упали на пол. Жена заворочалась, сонно пробормотала что-то.
Бадоев вытер мокрую от коньяка ладонь о пижаму. Стекло его не взяло – ни единого пореза.
Ему вообще всегда везло. Он выжил в радиоактивных горах, где подыхающие от лучевой болезни сепаратисты стреляли из-за каждого оплавленного камня. И не только выжил, но стал хозяином судеб миллионов. А тут какой-то мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, угрожает ему лишь тем, что еще дышит.
Дышит у него на балконе!
Прямо сейчас!
Серпень охотится за сынком Жучары в заброшенной подземке, а у сынка хватает наглости заявиться к Гургену Алановичу домой! Что ж, тем хуже для наглеца.
Мазнув пальцем по нужному окошку, он поднес коммуникатор к лицу и, дождавшись испуганного «Слушаю!», сцедил:
– Мизер без прикупа. У нас гость на балконе, а вы и в ус не дуете. Так устали, что расслабились? В лагерях как раз нехватка молодых специалистов, могу выписать путевку – отдохнете, развеетесь.
И прервал связь. Дальше само завертится. Охранники, конечно, идиоты, но свою работу знают, а после такого внушения… Гурген Аланович с сожалением уставился на осколки. Хорошее было пойло. Вернулся к бару. Не всухомятку же смотреть, как будут убивать мальчишку?..
Он взглянул на экран – и обмер.
На балконе уже дышал воздухом не только сынок Жучары, к нему присоединилась Лали.
– Отбой!!! – Новый приказ охране Гурген Аланович проорал так, что даже супруга проснулась, села на кровати. – Ничего не предпринимать!!! Ждать моей команды!!! Вести наблюдение!!! Не упускать из виду!!! В лагерях всех сгною!!!
Поджав ноги, жена натянула одеяло до подбородка.

* * *

Лали так и стояла – с закрытыми глазами. Боялась, наверное, смотреть на Ивана.
И правильно. Сейчас он сам себя испугался бы, найдись рядом зеркало.
После случившегося в последнее время он думал, что ничто уже не удивит его. Увы, ошибался. Да так, что не хотел верить любимой девушке. Ведь невозможно это! Не бывает на свете столь коварных людей! Подлецов таких лишь в кино показывают! Как – как?! – один Герой Революции мог донести на другого, тем более на друга, да еще и обвинив в немыслимом?!
А вот бывают и возможно.
Гурген Бадоев – имя врага. Из-за него погибла мама. Вот кто повинен во всех бедах семьи Жуковых.
Яростный рык вырвался из глотки. Отомстить. Все равно как. Уничтожить. Лали. Она его  дочь. Шальная страшная мысль – Иван представил, что  можно сделать с хрупкой фигуркой, – чуть отрезвила. Дети не в ответе за родителей. И это же Лали, в конце концов! Как он вообще мог подумать о том, чтобы причинить ей вред?!
– Прости меня! Прости! – Иван схватил ее за руку, прижал к себе, осыпая прекрасное лицо поцелуями и радуясь, что она все-таки открыла глаза. – Клянусь, Лали, я никогда – слышишь: никогда! – и никак не обижу тебя, что бы ни случилось!
– Ванька, не надо было рассказывать!.. Пообещай мне, что ты…
Зная, чего именно она потребует, Жуков-младший отстранился и в два прыжка достиг края крыши. На проплывающем мимо дирижабле развевался багровый флаг Союза с белым пятном в центре и с крестом из двух молотков и меча.
Лали догнала, вцепилась мертвой хваткой, расплакалась. Сквозь всхлипы говорила, что не надо, все-таки он же ее отец, отец такой человек, он не виноват, надо простить его, и вообще – у них дома полно вооруженных охранников, которых теперь больше, чем раньше, и удивительно, что появление Ваньки осталось незамеченным.
Чтобы не упасть вместе с ней с крыши, Иван отошел чуть от края. Утешал, поглаживая по спине и черным густым волосам, которых так приятно касаться. Слишком уж ровным голосом пообещал: все будет хорошо, он, Иван Жуков, никому не причинит вреда, и с чего она взяла, что зол на Гургена Алановича…
В этот момент что-то сломалось в нем.
Или нет – не сломалось. Просто хлипкое желе, из которого состоял Жуков-младший процентов на восемьдесят, а то и больше, затвердело, наконец превратившись в нечто цельное, что можно лишь уничтожить, но нельзя больше формировать так и эдак по чужому усмотрению.
Лали упомянула мнемокатор. Он слышал об этой штуковине – отец как-то обсуждал ее в беседе с Сидоровичем. Какая-то секретная разработка, прибор, позволяющий ворваться в глубины памяти человека, увидеть и узнать, что тот пережил. Или наоборот – поставить блок на воспоминаниях, чтобы никто не добрался до самого сокровенного. А еще – это поразило больше всего – подключенного к мнемокатору человека можно заставить делать что угодно.
Можно заставить…
Отца можно заставить?!
Иван осторожно убрал от себя руки Лали:
– Побудь здесь немного. Я скоро вернусь.
Нужно постараться, чтобы гримаса хоть немного стала похожа на улыбку. В идеале – на искреннюю добрую улыбку.
Вряд ли это получилось – глядя на него, Лали ойкнула и потребовала:
– Ванька, не делай резких движений! Замри!
– Что?..
– Замри, Ванечка, очень прошу!
Застыв на месте, он скосил глаза – и увидел причину ее волнения: минимум пять красных точек от лазерных прицелов будто приклеились к его жизненно важным органам. Причем три из них располагались в паху. Кое-кто разбирается в мужской анатомии.
Охрана Бадоева засекла-таки вторжение на балкон.
Вообще-то глупо было надеяться на другое, но… Теперь жизнь его зависит исключительно от Лали. Если бы стрелки не боялись зацепить ее, уже изрешетили бы Ивана пулями. На кой им живой террорист? Если раньше хотели убить, вряд ли желание радикально изменилось.
Охранники приближались со стороны выхода на крышу, куда лифт доставляет всех желающих побыть «на природе». Хороший лифт, бесшумный.
Вместо привычных «калашей» Гурген Бадоев вооружил своих секьюрити короткими автоматами, похожими на большие пистолеты, которые легко спрятать под одеждой, под пиджаком к примеру. Интересно, что чувствуют эти люди, когда идут по улице, зная, что в любой момент могут кому угодно вынести мозги? Глушители на «пистолетах» отсутствовали – заботиться о покое и здоровом сне союзников явно не входило в служебные обязанности парней, охраняющих министра.
– Установлен визуальный контакт с объектом! – Командовал операцией мужчина почти на голову выше Ивана. На выбритой голове его сохранилась одна лишь челка, чересчур игриво, по мнению любого нормального мужчины, спадающая на наморщенный лоб. Нос картошкой, губы поджаты. Смотрел командир на «объект» так, словно «объект» этот занял у него значительную сумму свободно конвертируемых рублей и отдавать не собирается.
Вот только Жуков-младший никому и ничего не должен.
– Не смейте! – Разведя руки, Лали попыталась прикрыть его собой.
Он невольно залюбовался ею – небольшого роста, стройная, если не худая, куда только смелость помещается? Со здоровьем у нее конкретные проблемы, волноваться нельзя, лишний раз лучше бы не шевелиться – а вон как бросилась защищать Ваньку Жукова.
Быть может, он ей не безразличен?..
И хоть ситуация не располагала к романтике, Иван, поддавшись порыву, прижал девушку к себе и поцеловал в губы, чего так давно хотел, но никак не решался. Быть может, другого шанса просто не будет уже.
Командир охранников истолковал его порыв по-своему, без сантиментов – в микрофон на пластиковом держателе у рта принялся бубнить, что объект взял Лали Бадоеву в заложники.
Что он имел в виду?.. Жуков-младший не сразу сообразил, о чем речь. Ужасный злодей и его прекрасная жертва в окружении полицейских – такое было в иностранном фильме, показанном на занятии по воспитанию союзного духа (мол, вон как за границей страшно жить). Но при чем тут Иван и Лали?
– Эй, парень, отпусти девчонку! Не бери грех на душу! – принялся увещевать командир.
Иван хотел сказать, что его не так поняли, ничего плохого он не замышлял, но Лали принялась кричать, что жизнь ее на волоске, пусть отходят, иначе ее растерзает этот жуткий монстр, этот кровавый террорист.
– Чемпион Москвы по дзюдо! Голыми руками убьет меня! Не подходи́те!!!
Жуков-младший опешил – никак не ожидал от нее такого. Она что, всерьез?..
Даже возмутился:
– Лали, ты что несешь?! Я не причиню тебе вреда, я…
Она шикнула на него, сцедила сквозь зубы, чтобы заткнулся, а лучше – подыграл ей. Это было настолько не в ее стиле, что Иван от удивления согласился на все.
Командир застыл на месте, лишь иногда кивая, – видимо, так ему лучше давалось понимание приказов, которые в данный момент наверняка поступали на динамик, засунутый в ухо.
– Есть! – Челочка чуть взметнулась, когда он жестом велел своим людям опустить недоавтоматы, несерьезные с виду, но уж точно не игрушечные.
Малость даже полегчало, как только с паха пропали красные точки. Сунув автоматы в кобуры под мышками, секьюрити подняли перед собой руки ладонями к Ивану и «заложнице» и медленно попятились к надстройке лифта.
– Надо же, получилось. – Лали подмигнула, а потом, увидев что-то позади «объекта», открыла рот, но предупредить об опасности не успела.
Схватили сзади – грудину вместе с руками точно сунули в тиски. Иван дернулся, напрягся, рефлекторно пытаясь вырваться самым простым способом. Увы, не удалось. Кто-то сопел прямо в ухо, и дыхание было не очень-то свежим. Не стоит пренебрегать зубной пастой, даже если умеешь незаметно подкрасться со спины и атаковать. Рассчитывая попасть в лицо, Жуков-младший ударил затылком и одновременно топнул каблуком ботинка по носку врага. Расчет оказался верным – сломал охраннику нос. Оттолкнув Ивана, тот одной рукой схватился за приподнятую ногу, а второй – за рожу, по которой лило алым на грудь. И все бы ничего, но из-за охранника Иван врезался в Лали, и та едва устояла на ногах.
Это разъярило. Ладно он, но при чем тут девушка?!
Метнувшись к врагу, Жуков-младший подбил его руки вверх. Резко наклонился, схватил за ноги чуть ниже колен и, продолжив двигаться вперед и не выпрямляясь, оторвал его стопы от крыши. Завершился прием ударом плечом и шеей в грудь – секьюрити с криком взвился в воздух и рухнул спиной на крышу. Вдобавок Иван хорошенько его пнул. Вот только не учел, что искусственные мышцы усиливают удар в разы. Ребра хрустнули, охранника аж подбросило – нелепо взмахнув руками и наградив противника испуганным взглядом, он перелетел через парапет и обрушился в пустоту.
С небоскреба – вниз.
Иван застыл на месте.
Пронзила, едва не заставив опуститься на колени, мысль: он только что убил человека!.. Случайно, не хотел, так получилось… К черту оправдания! Убил. И пусть его считают террористом, виновным в гибели многих, – грань дозволенного он переступил именно сейчас.
Загрохотали выстрелы, автоматы ведь без глушителей. Захотелось заткнуть уши и вжаться в рубероид. Милицейские «калаши» в этом плане проигрывают, оказывая на преступника воздействие лишь огнем на поражение. Стреляли по «объекту» охранники, передумавшие загружаться в лифт. Ну и пусть…
Из оцепенения Ивана вывела вспышка боли. Нога! Отключившийся было инстинкт самосохранения заработал по максимуму. Пуля, точно раскаленная спица, пронзила икру. Он рухнул как подкошенный. Первое ранение – дома, когда в него стреляли из АК, – было пустяковым, а вот сейчас не повезло.
– Ванька! – донеслось сквозь грохот и свист пуль.
– Лали, беги! Прочь! Нельзя ко мне! Нельзя! – Он откатился к поленнице, заботливо прикрытой от осадков пластиковым навесом. Эх, сейчас бы шашлычку на углях… В животе противно заурчало. Чужая смерть, ранение, опасность – все это не смогло унять чувство голода.
Из ноги лило. Надо остановить, иначе все напрасно, он истечет кровью до смерти. Автоматы грохотали без умолку. Прижавшись спиной к дровам, Жуков-младший стиснул рану пальцами и, зажмурившись, взвыл.
– Ванька! – Лали не послушалась, бросилась к нему.
– Нельзя! Стой! Стой! – Иван охрип, и все же через миг она оказалась рядом. – Попадут ведь… Ну что ты…
Ее трясло, она гладила его по лицу и отводила взгляд от простреленной ноги.
Сквозь грохот выстрелов слышались визгливые команды прекратить огонь. Но охрана действовала уже на свой страх и риск, наплевав на приказы, ведь погиб коллега. Это плохо, очень плохо. Еще Лали зацепят.
– Любимая, слушай меня! – Он коснулся ее ладошки окровавленными пальцами, девушка перестала дрожать и взглянула на него как-то так… особенно взглянула. Наверное, из-за того, что он назвал ее любимой. – Лали, останься здесь. Не высовывайся. Не надо за мной. Я очень прошу! Сделаешь?
Неуверенно кивнула.
– Вот и славно. Спасибо. И еще… Я люблю тебя, Лали.
Было очень больно, но Жуков-младший нашел в себе силы встать и выйти из-за поленницы. Другого варианта не было. Иначе убьют не только его, но и любимую девушку.
Выстрелы смолкли.
– Не стреляйте! – подняв руки, крикнул Иван и поковылял к секьюрити. – Я не виноват, я не террорист. Я сдаюсь!
Кто-то крикнул:
– Пацаны, он же Рината замочил!
И автоматы загрохотали с удвоенным рвением.
Пули ударили, отбросили назад. И хотелось уже только одного – удержаться на ногах. Эта мысль засела в черепе, заполнив его собой без остатка. Удержаться на ногах. На ногах!..
А следующей очередью его сбросило с крыши.

Глава 5
Имитация атаки

Возмущалась произволом, требовала отпустить ее, топала и кричала.
Все зря. Ей так и не показали Ванькино тело.
Вместо этого Лали Бадоеву – дочь министра! – милицейские хамы чуть ли не пинками затолкали в бронированный лимузин. От них мерзко пахло по́том и дешевым лосьоном. Она даже пикнуть не успела – дверь захлопнулась, и водитель, сидевший за непрозрачной звуконепроницаемой стенкой, заблокировал замок.
Вот же сволочь!
Безрезультатно подергав ручку, Лали не смирилась, завертела головой – должен быть выход. Она никуда не собирается ехать. Нет ни малейшего желания провести «немного времени» в бункере только потому, что отец воспринял визит Ваньки как нападение на него лично и на всю семью Бадоевых. Намеки на то, что она любит Жукова, только сильнее разозлили его. Отец – все еще в пижаме, так и не переоделся – как заведенный вопил о терроризме, с которым надо нещадно бороться. Он грозился раз и навсегда извести в Союзе всех боевиков-шахидов и прочих сепаратистов, но пока эту погань не искоренили, ей, дочери министра, на которого совершено покушение, следует побыть в надежном месте.
– Зачем мне в бункер, если Ванька погиб? И что значит «не искоренили»? – вопрошала Лали, когда ее в сопровождении взвода охраны эвакуировали с крыши. – Ванька жив? Он жив?! Покажите мне его тело!
Не показали, вопросы остались без ответа.
И вот она в лимузине. Со всех сторон панцеры, в воздухе эскадрилья беспилотников. И воют сирены, трещат рации, вибрируют одновременно сотни коммуникаторов. Вооруженные милиционеры – точно клоны, одинаковые – бегают с автоматами в руках.
Лали утонула в мягком кресле, обтянутом натуральной кожей. Прижимая к пышной груди наполовину пустую бутылку «Абрау-Дюрсо», напротив похрапывала мама – шампанским она вполне заменила снотворное, отобранное отцом ввиду ЧП и всеобщей боевой готовности.
Дверца распахнулась, в салон ворвался отец. Лимузин покатил в сопровождении авиации, бронетехники и рысящих по оба борта милиционеров.
– Папа, что с Ванькой? Почему мне не показали его тело?!
Избегая смотреть ей в глаза, он вытащил из цепких маминых пальцев бутылку и жадно припал к горлышку, затем, вытерев губы рукавом пижамы, заявил, что Ивана Жукова изуродовало до неузнаваемости, она сама должна понимать – при падении с такой высоты мало что осталось, в брызги, в фарш…
Лали всхлипнула, представив, как это  должно выглядеть.
Отец осекся, уронил пустую бутылку на пол, достал из бара новую – холодную, влажно поблескивающую. Пальцы его дрожали, он никак не мог справиться с проволочной закруткой.
– Дай мне. – Лали отобрала у него емкость, пробка с хлопком вырвалась на волю. – И все-таки ты не ответил.
Приняв бутылку обратно, отец начал оправдываться. С каждой последующей репликой и глотком игристого вина речь его становилась невнятнее. Он вновь и вновь называл дочь «свет моих очей», и это единственное, что можно было разобрать.
Продолжать расспросы дальше не имело смысла.
Прокручивая перед глазами сцену на крыше, Лали все больше убеждалась, что именно она виновата в гибели любимого. Да, она была без ума от Ваньки! Да, он ее любимый!
Трусиха! Надо было броситься за ним, прикрыть собой, пусть бы все пули достались ей, одной лишь ей.
А теперь его нет. Отец запретил показывать труп – она даже попрощаться с Ванькой не может!..
Не заметила, как приехали. Не помнила, как попала в бункер. Реальность точно выключили. Лали осталась там, на крыше, иной жизни больше не существовало. Главное – Ванька, сильный, добрый, с ней рядом. И ничего до того и после.
Голос отца вместе с болью в плече – впились сильные пальцы – прорвался сквозь блокаду ее уютного личного мирка, возникшего на крыше родного небоскреба:
– Свет моих очей, что с тобой?! Почему молчишь?!
– А где Ванька?.. – шевельнулись губы.
Отец испуганно отпрянул, ловя воздух ртом. Позади него то и дело нервно поправлял челку начальник охраны. Встать бы с дивана, на который усадили, подойти к этому мерзкому типу, вытащить из кобуры у него под мышкой автомат и разрядить ему в лоб весь магазин, а лучше – два, чтобы дурацкой челке больше не было на что падать.
Говорят, мысли материальны.
– Мизер без прикупа, да?! – Отец обезоружил начальника охраны. – На меня покушение, на мою дочь, а ты, все вы – в картишки?!
Ствол миниатюрного автомата ткнулся в зубы, ворвался в рот.
«Не так, в лоб надо», – чуть было не сказала Лали.
Челка опала на испуганно выпученные глаза. Разговаривать с оружием во рту не очень-то удобно, но Лали все же разобрала мольбу секьюрити отправить его в трудовой лагерь в качестве молодого специалиста и, пожалуйста, пожизненно.
Но у Гургена Бадоева были иные планы на его счет.
Палец вдавил спуск автомата. Начальник охраны – голову ему практически снесло – рухнул, заливая алым ковер.
Лали вскрикнула. Она ведь только подумала, а отец…
Это из-за нее?!
Он швырнул автомат на диван, тыльной стороной ладони вытер лицо, сплошь забрызганное мельчайшими капельками крови.
– Свет моих очей, с этого момента от меня ни на шаг. Куда я, туда и ты. Хоть в задницу к дьяволу – ты будешь рядом.

* * *

От парящейся чашки – белой с золотой каемкой – вкусно пахло настоящим кофе. Такой кофе не украсть в супермаркете для персов. Да и союзникам продают лишь сублимат. А это импорт для элиты. Хорошо быть хозяином страны. Прекрасно обирать свой народ, гноить его, уничтожать, попивая кофеек и ласково жмурясь в лучах солнца, потому как погодные установки с утра и до утра отгоняют от Москвы тучи радиоактивного пепла, производят чистый кислород, а грязный воздух фильтруют и воду очищают…
А вот за МКАДом жизни нет.
То, что есть, жизнью назвать нельзя. Выживанием – можно, но и только.
Причмокнув от удовольствия, Тарсус отхлебнул горячей коричневой жидкости и уставился на коммуникатор – уж очень занимало его реалити-шоу «Расчлененка». Он презирал себя за это, но… Отставив чашку с кофе, выпил пакет сока.
На экране разыгрывалось сердце мужчины, приговоренного к смертной казни. На сердце претендовали десятка два персов, страдающих стенокардией, переживших инфаркты, нуждающихся в замене клапанов. Смертник должен выбрать единственного счастливчика. Для этого устаиваются всяческие состязания: кросс на три километра, восхождение по пожарной лестнице на вершину небоскреба, борьба в бассейне, наполненном жидкой грязью… После каждого этапа количество претендентов сокращается из-за естественной убыли.
Вновь заворочался в постели Маршал. Открыл глаза. Туда посмотрел, сюда, потом опять – в третий раз уже! – ущипнул себя за руку, аж кровь выступила.
И что ему не так? Отличная квартирка, просторная – весь этаж занимает, тут стометровку на время бегать можно. Все светленькое, чистенькое, в желтых и кремовых тонах… Маршал ущипнул себя в четвертый раз. Понравилось, что ли? Или не поверит никак, что не спит? Да уж, реальность для него нынче вроде затянувшегося кошмара.
– Ты, Маршал, сильно ударился головой, когда с крыши упал, но черепно-мозговая травма в конкретном случае ни при чем. Кстати, в тебе есть искусственные органы?
– Что?.. А-а, нет. У меня все свое… Как я тут очутился? Обстановка вроде знакомая…
«Расчлененка» прервалась рекламой. Тарсус с сожалением сунул коммуникатор в карман комбеза.
– Эх, Маршал, задал ты мне хлопот. И вообще – хреново выглядишь. Вон кровь уже через кожу на руке проступает. Соку хочешь? Полезный сок, вкусный очень.
– Где я?
Допив кофе, Тарсус заинтересовался гущей на дне. На ней вроде гадали в прошлом, до Революции.
– Я, Маршал, не очень вникал, за тобой шел. Когда ты грохнулся с крыши на робомойщика стекол тремя этажами ниже, а уж с него забрался в квартиру, где тебе едва черепушку не проломили битой для лапты, я не вмешивался. А вот потом, когда ты к лифту прорвался, присоединился к тебе. Поспешил. Лифт ведь застопорили бойцы Бадоева. Пришлось спускаться по тросам в шахте. Неужто не помнишь, как на втором этаже выбрались, потом прыгали? Ты, Маршал, едва на ногах стоял, но четко указывал, куда топать. Повезло – ни одного патруля по пути, я только видеокамеры в двух кварталах на всякий случай вырубил, есть у меня доступ, пароль мне начальство прислало… Это ты сюда нас привел. Хорошая, кстати, квартирка.
Похоже, у союзника в голове чуток прояснилось. По крайней мере перестал щипать себя.
– Не помню ничего. – Маршал пожал плечами, как делал обычно по поводу и без. На этот раз получилось виновато. – А ты, значит, следил за мной, да? С самого начала?
Тарсус равнодушно кивнул. Молодец. Эдак, пошевелив контуженными мозгами, сообразит, что начальство велело всячески потакать его порывам. И коль захотел мальчонка улизнуть от сопровождающего, пусть себе побалуется, а мы посмотрим – таков был приказ. Пока непонятно, удалась ли затея, но пошумел Маршал в гостях у Бадоева знатно. А вот до чего он никак не сумеет додуматься – это что в подземелье на коммуникатор пришло сообщение: готовится облава, срочно уходить. На жалкое «подполье» было плевать, а вот Мамонтенка терять не хотелось, потому Тарсус и предупредил его, чтобы быстрее делал искусственные ноги. Откуда начальство узнало об облаве? Верняк – есть стукач в Министерстве внутренних дел.
Из соседней комнаты, такой же громадной, как спальня, а то и больше, послышался лай.
– Собака? – Маршал приподнялся на локтях. – Кажется, я знаю, где мы. То-то все знакомо, будто был уже здесь. Это квартира Сидоровича, министра здравоохранения. Он и его супруга… они друзья моих родителей… – Маршал замолчал, скривился, потом продолжил: – Попросили за собакой присмотреть, пока в отпуске, ключ дали. Их дом недалеко от небоскреба, где живут Бадоевы. – Опять скривился.
– Больно?
Маршал кивнул.
– Да ладно тебе, симулировать хватит уже. Раны твои – ерунда. В ноге самая серьезная дырка, да и то пуля навылет прошла, я перевязал уже. Но «подвеску» искорежило знатно, и комбез твой в клочья – компенсаторы приняли на себя основной удар, искусственные мышцы тоже. Короче говоря, ни то, ни другое восстановлению не подлежит. Так что, Маршал, ты счастливчик: отделался гематомами да ушибами, даже костей сломанных нет.
– Да? Отлично. – Отбросив одеяло, он рывком вскочил с постели.
И рухнул обратно из-за жуткой боли в ноге. Иначе чего бы за нее схватился, скорчив гримасу страдальца? Но все равно встал – на сей раз не так быстро. По багровому лицу струился пот.
– Я должен освободить отца. Теперь я знаю, где его держат.
Ясно. Он вспомнил-таки все, что случилось накануне. Мешанина из разрозненных осколков превратилась в витраж: крыша небоскреба, красавица Лали, ее откровения о предательстве папаши-революционера, гибель охранника и прочее в том же духе. Тарсус ведь был рядом, все слышал-видел.
Присосавшись к пакету с соком, он присел на край кровати.
– Допустим, Маршал, тебе удастся освободить бывшего  министра Жукова. А дальше что?
– Ну, дальше-то просто. Мы сдадимся милиции, проведут расследование, виновных накажут…
– Точно. С вас и начнут наказывать: расстреляют раньше, чем рот откроете. На крыше перед охраной Бадоева мало руки задирал? Еще пару дырок надо, чтобы понял наконец: это не ошибка, ты вне закона со своим папашей-заговорщиком? И ты убил человека. Те, кто устроил на тебя охоту, теперь точно знают: Иван Жуков – опасный преступник, а не мальчик, которого запросто можно списать со счетов. Ты, Маршал, – враг народа, враг режима, хочешь ты этого или нет.
Тарсус уверен в сказанном на все сто, он ничуть не лукавит. И Маршал это знает, но удержаться выше его сил:
– Да, убил. Но я защищал свою жизнь и жизнь девушки…
– Гурген Аланович пожмет тебе руку и спасибо скажет.
– Я и отец, мы уедем из Москвы, затеряемся в глубинке. Союз, в конце концов, большая страна!
Тарсус хмыкнул:
– Ты что, не в курсе?
– В курсе чего? Что ты псих? Это ясно каждому, кто тебя хоть раз видел.
– Зато ты у нас умник. А только не знаешь, что за МКАД нет ничего, кроме трудовых лагерей и радиоактивных пустошей. – Тарсус со злорадством заметил, как изменилось лицо собеседника – помрачнело, лоб наморщился, взгляд стал угрюмым, недоверчивым и в то же время испуганным. Ясно, что слова Тарсуса он счел бредовой – дичайшей! – фантазией, но зерно сомнения уже посеяно в благодатную почву. Абсолютная вера в Председателя и непогрешимость Героев Революции дала трещину. Заметив это, Тарсус невесело осклабился: – Элита и вообще союзники живут только здесь, в Москве. А снаружи… Туда лучше не попадать.
– Да-да, я уже слышал про радиоактивные пустоши. – Сказано это было с сарказмом, чуть ли не с издевкой. – И кто нам эти пустоши сделал? Кто нас атаковал? Америкашки гнилые? Или китаезы осмелились?
Пристально глядя в голубые глаза, Тарсус покачал головой:
– Ни те, ни другие. Вообще никто извне. Это было частью плана нынешнего руководства страны. Плана по захвату власти. Тебе что, папаша не рассказывал о своих подвигах?
Осторожно, стараясь поменьше тревожить простреленную ногу, Маршал шагнул прочь от кровати. На бинтах – разодранных на полосы рубашках, обнаруженных в шкафу, – выступила кровь.
– Конечно, отец мне рассказывал. И уж точно никаких ядерных ударов не было. Ты б завязывал с наркотиками, а? Я видел учебный фильм…
Тарсус перебил:
– Революция была лишь очередным государственным переворотом. Прежняя власть не могла больше управлять страной. Твой отец и его друзья были молоды, чуть старше нас нынешних. Военные их поддержали и… Кое-где на местах вспыхнули восстания, усилился сепаратизм. Если бы они чуть помедлили, то потеряли бы страну. Они решили, что усмирить несогласных ядерной плеткой – единственный выход. – Он замолчал, заметив, что сынок министра не слушает, смотрит по сторонам.
– Выход – это хорошо, плетка тоже… Где моя одежда?
– Выкинул. Ее неоднократно продырявили, залили кровью, и она попахивала. Кстати, как тебе поездка в мусоровозе? Понравилось? Лучше, чем в лимузине отца?
Заскрежетав зубами, юный союзник сжал кулаки:
– Исключительно из любопытства – твой бред имеет свое очарование – спрошу: а как же приграничные области соседних государств? Там все должно быть заражено…
– Верно мыслишь, Маршал. Соседи оставили эти территории. Боятся там жить. И правильно делают.
Доковыляв до большого шкафа цвета яичного желтка, Маршал, чуть помедлив, открыл его и зарылся с головой в шмотье. Вынырнув оттуда, он снисходительно посмотрел на Тарсуса и покачал головой:
– Неужели ты не понимаешь, что все это – бред? Этого просто не может быть!
Едва не подавившись иммуностимуляторами и разноцветными мультивитаминами, конфискованными из аптечного ящика в ванной, Тарсус неожиданно для себя вспылил:
– Да что ты знаешь вообще?! Ты бывал за пределами Москвы?!
Маршал натянул на себя футболку размера на три больше, чем надо.
– Конечно. В отличие от тех, кто торчит безвылазно в подземелье, мы каждый год отдыхаем в Крыму.
– Где-где?! От полуострова мало что осталось, его основательно отутюжили водородными бомбами.
– Ерунда. Я ж тебе говорю: мы каждый год отдыхаем в Крыму.
– Как называется местность на побережье?
Глупый союзник пожал плечами:
– Крым.
– Ну-ну. – Тарсус скрестил руки на груди.
– Мы летим туда на самолете. Потом нас везут в автобусе.
– Что за окном?
– В автобусе нет окон, он бронированный. Крым – это ведь самая южная часть Союза, там могут быть шпионы… Пляж, пальмы, попугаи… Пляж огорожен бетонным забором, на вышках киборги. Там отлично. Мы даже плавали с отцом на катере к коралловому рифу, ловили барракуд… Ну, как все, кто отдыхает в Крыму. – Маршал натянул брюки, застегнул их и, убедившись, что они спадают, нырнул обратно в шкаф – в поисках ремня, надо понимать. – Да что я на тебя время вообще трачу? Доказываю что-то. Вот сейчас оденусь и…
К нему подбежала собака Сидоровичей – модель «йоркширский терьер», миниатюрный робот, обладающий солидным набором поведенческих реакций. Встав на задние лапы, терьер звонко залаял. Маршал наклонился, чтобы погладить робопса.
В этот момент на коммуникатор пришло новое сообщение.
– Вся твоя жизнь, Маршал, – иллюзия. Суррогат вроде этой четвероногой игрушки. – Тарсус вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
– Дядюшке расскажешь, – послышалось в ответ. – И это… тут пожрать вообще есть?
– Холодильник на кухне, – уклончиво ответил Тарсус. – Но вообще-то ранения в живот рекомендуется получать на голодный желудок. Диета – это всегда полезно.

* * *

Обугленный кончик сигареты вроде разгоряченного лона невесты, которая в первый и в последний раз теряет девственность и лишается жизни, отдавая себя целиком, сгорая дотла. А дым – это полупрозрачный шлейф свадебного платья, приподнятый так, чтобы обнажить заветные прелести…. Чего только в голову не придет, когда не хочешь делать то, что должен.
Новый приказ – четкий и лаконичный, будто ничего из ряда вон и ты не упустил мальчишку, едва не угробившего дочь Босса и сумевшего уйти от охраны, инсценировав падение с небоскреба. Никаких угроз, министр сама вежливость. Странно. Не в его стиле. Ему бы орать, брызгая слюной и поминая матерей своих подчиненных, и особенно твою, а тут – исключительно по существу: «В связи с несоответствием занимаемой должности».
Ты затянулся. От дыма першило в горле, едва не закашлялся. Затушил сигарету о пепельницу. Потянулся за следующей «новобрачной» – передумал, пусть поживет пока, побудет в пачке.
В просторной подсобке, одной из многих в бункере, было шумно, нервно и влажно. Грязно-белые пластиковые стулья стояли вдоль стен, покрытых прочной керамической плиткой – голубенькой, кое-где треснувшей. Сторонний наблюдатель вряд ли заметил бы пяток сливов, притаившихся среди плиточной мозаики на полу. Здесь, в подсобке, собралась вся смена личной СБ министра, участвовавшая в последних событиях. Не было только начальника охраны, который отбыл на аудиенцию к Боссу и все никак не возвращался, а судя по полученному приказу, и не вернется уже.
Бойцы сняли бронежилеты, кое-кто закатал рукава рубах, демонстрируя волосатые предплечья, покрытые татуировками.
Ты заполнил ящики стола, за которым сидел, чужим табельным оружием. Схема отработана до мелочей, не впервой ведь. Входили по одному, садились напротив. Ты говорил, что министр доволен их работой, всем выписана премия. Настороженные лица неизменно светлели, появлялись улыбки, напряжение спадало. И вот тут ты сообщал, что все отлично, спасибо за службу, но надо ответить на пару вопросов касательно ЧП, а потом сдать оружие – ведь в кассу со стволом нельзя! – и подождать еще, пока все коллеги ответят, а потом уже организованно…
И вот все сдали, и все ответили.
А ты все медлил.
Люди же, не крысы.
Надо представить, что они – ненавистные грызуны. Тогда будет проще, легче и даже приятно делать свою работу. Работу грязную, неблагодарную.
– Итак… – Ты поднялся из-за стола, вглядываясь в лица… нет, в вытянутые морды с крохотными глазками. – Мы сейчас организованно…
Автоматы – в каждой руке – ты заранее снял с предохранителей.
Грохот, вспышки, крики, глупые метания в поисках выхода – бронированную дверь, конечно, заперли снаружи – и не менее глупые попытки подобраться к тебе, отнять смертоносное оружие. Подсобка быстро заполнялась дымом и трупами. По столешнице катились гильзы, падали на пол. Патроны в обоих магазинах закончились одновременно. Ты просто отбросил автоматы и достал из ящика новые. Ты убиваешь не людей, которые не сделали тебе ничего плохого, а уничтожаешь мерзких крыс, тем самым творя добро.
Уронить пустые автоматы, взять из ящика еще.
Вероятность того, что тебя зацепит рикошетом, непозволительно высока, но стоит ли думать о таких мелочах, когда истребляешь грызунов? Дератизация – это наше все.
Стараясь не вступать в алые лужи, ты двинул в обход, цепляя иногда стальные цилиндрики, со звоном ускоряя их прочь от ботинка. Контрольные очереди в головы, в крохотные глазки…
Багровая пелена в твоих глазах постепенно теряла насыщенность цвета, становясь прозрачной. Крысы неумолимо превращались в людей. В тех, кого ты безжалостно вычеркнул из списка живых «в связи с несоответствием занимаемой должности».
Сегодня ты, а завтра тебя. Ведь никаких угроз, вежливо, корректно. Что странно.
Ты вернулся к столу. Достал пачку. Затянулся, закашлялся, рот наполнился горькой слюной. Ты с раздражением выкинул сигарету. Она упала в алую лужу, с шипением погасла. Ты помахал в камеру у потолка. Замок двери с щелчком открылся, петли скрипнули.
Итак, что мы имеем? Жуков-младший вновь вне зоны доступа. Мало того что умудрился улизнуть из-под носа осназа, так еще и заставил изрядно понервничать Босса. Где скрывается – неизвестно. Пожалуй, ты, Григор Серпень, только потому и жив, что неизвестно. Ищеек, которыми тебя с легкостью можно заменить, у Босса попросту нет.
– Уже можно?
Не отрывая взгляда от коммуникатора, ты кивнул.
Суета уборщиков в оранжевой униформе экологической службы тебя всегда успокаивала, настраивала на позитивный лад. Что-то было умиротворенное, философское даже в том, как бесстрастно они запаковывали еще теплые трупы в черные мешки из полиэтилена, а потом поливали все тут хлорированной водой, призванной смыть не только озера крови, но и малейшие ее пятнышки. Пока они делали свою работу, ты просматривал в коммуникаторе все, что было на Ивана Жукова. Точнее, то, что имело отношение к нему в последние дни, когда его уже записали в террористы.
Что и говорить, тебе нравится разгадывать сложные ребусы, и легкие пути – не твой вариант.
Видео в милицейском участке реальное и смонтированное. Протокол задержания. Заключение эксперта по ранам, нанесенным милиционерам и приведшим к летальному исходу. Свидетельские показания подпольщиков-сексотов плюс результаты сканирования мнемокатором тех двоих, которые идейные… Что-то упустил. Что? Заново. Видео. Протокол.
Стоп.
Список вещей задержанного. Угу, ясно, понятно… Ключ? Ты сравнил фото ключа, изъятого у пацана, с фото, сделанным при задержании министра Жукова. Разные ключи, а значит, разные квартиры, а значит… Открыть досье министра, проверить связи… Кто из ближайшего окружения, с кем были доверительные отношения, нынче за МКАД?… Сидорович, министр здравоохранения. Главврач страны в отпуске.
А теперь связаться с командиром приданного подразделения осназа, обозначить новую задачу.
– Привет, сержант. Отдыхаешь?.. Ну-ну. Подъем. Адрес у тебя уже есть. Взять живым или мертвым… Я?.. Нет, меня не будет, действуйте по обстановке. У тебя, сержант, есть возможность стать сразу лейтенантом или даже старлеем, если проявишь себя верно. Все, отбой, жду доклада.
В квартире Сидоровича тебе лучше не светиться раньше времени. И докладывать Боссу пока что не стоит. Если все опять пойдет наперекосяк, то… Пусть лучше узнает не от тебя. Мол, проявляешь служебное рвение ради дела, но не для того чтобы выслужиться.
– Мы закончили.
Оранжевое пятно на границе зрения, вонь хлорки. Ты кивнул, намекая, что проделанной работой удовлетворен.
Помещение – пол влажно блестит, ни пятнышка, ни трупа – совсем опустело. Некому отвлечь от видео, снятого камерами на крыше небоскреба. К тебе файл попал за считаные секунды до того, как исчез из баз данных. Особо интересует разговор пацана и дочурки Босса…
Ты не заметил даже, как выкурил сигарету до самого фильтра.
В горле уже не першило.

* * *

Кем надо быть, чтобы твой холодильник стоял пустой? Сволочью? Или просто расчетливым человеком? Типа на кой запасы дома, если ты в Крыму и вернешься нескоро? Огромный трехкамерный агрегат Сидоровичей огорчил Жукова-младшего. Приковылять к нему через всю квартиру и ничего не обнаружить в прохладных глубинах – это жестоко. В морозилке тоже пусто.
Безуспешно обшарив кухню в поисках съестного – заплесневевшие галеты не в счет, – Иван заглянул в ванную комнату, вмещавшую джакузи, душевую кабинку, сауну и небольшой бассейн. Аптечку, которую он искал, уже существенно облегчил Тарсус, но все же кое-что необходимое в ней нашлось.
Игла проколола кожу. Поршень шприца впрыснул прозрачную жидкость в кровь.
Жуков-младший закрыл глаза и застыл в ожидании эффекта. Дозу он в себя вогнал изрядную – минуты не прошло, как стало легко и весело. Обезболивающее начало действовать.
Чуть ли не вприпрыжку вернувшись в спальню, Иван заявил Тарсусу:
– Я ухожу. И не надо за мной следить.
Не слушая больше доводов о том, что нет плана, менты тут же сцапают, ранен и прочее в том же духе, Жуков-младший твердо вознамерился действовать на свой риск и страх. Забить на все и вся и хоть что-то делать. Пусть даже наобум! Альтернативы все равно нет, ждать подарков судьбы и слушаться кого-либо он больше не намерен. Ведомый стал ведущим.
От необдуманных поступков его уберегла лишь откровенность Тарсуса.
– Есть указание от начальства: способствовать тебе во всех начинаниях. – Сказано было с неохотой. Вон как рожу скривил, слова прям выдавливал из себя.
– Ну и что?
– А то, Маршал, что мне уже прислали пароль больничной локалки. И будет еще подробный план Поликлиники номер один, включая все ее технические коммуникации и координаты твоего папаши.
Иван так и застыл на месте. Осведомленность анонимного шефа подпольщиков его, мягко говоря, впечатлила.
Следующие полчаса они потратили на подготовку и разбор грядущих полетов, хотя Тарсус заметно нервничал, то и дело поглядывая на часы в верхнем углу коммуникатора. Его волнение передалось и Жукову-младшему. Вот-вот должно было что-то произойти.
– Готов, Маршал? – прохрипел Тарсус.
– Да.
Провожаемые тявканьем робопса, они чуть ли не бегом выбрались из квартиры. А вот из подъезда вышли степенно, вроде как прогуливаясь. Свои действия обговорили заранее: никакой суеты, добропорядочные ведь граждане, а не террористы во всесоюзном розыске.
Вышли – и со всего маха окунулись в океан солнечного света.
Все вокруг было чистое, могучее и прекрасное, как и должно быть в великой стране, уверенно стремящейся к прогрессу и всеобщему процветанию. Стены вздымались к голубому небу. В глазах рябило от улыбок на лицах неспешных, уверенных в себе и в правительстве людей. Чистым воздухом хотелось наполнить легкие от пупка до гортани – и дышать им, дышать! После смрада подземелья и мусорного контейнера – дышать! Ласкала взор изумрудная зелень газонов…
– Твою мать! Маршал, только не дергайся!
Иван вообще-то и не собирался. Да и с чего бы?
У дома, чуть дальше от подъезда, который они только что покинули, притормозил ничем вроде не примечательный электроавтобус. Таких много по Москве катается – развозят персов по рабочим местам. Вот только на этот раз из общественного транспорта выбрались не разнорабочие, не уборщики, не спецы, умеющие запрограммировать матрикатор на производство говядины, но весьма крутые парни, вооруженные до зубов. Они отличались от обычных милиционеров примерно так же, как представитель элиты на светском рауте не похож на союзника, корпящего в офисе.
Из кафе напротив пахло свежей выпечкой, корицей и ванилью.
В животе противно заурчало. Жуков-младший сглотнул, непроизвольно провел ладонью по впалому животу.
– Просим соблюдать спокойствие! – прокашлялся сзади мегафон. – Проверка биометрии согласно проводимой в Москве операции «Антитеррор»! Всем соблюдать спокойствие и оказывать содействие!
Иван обернулся. Проезжую часть перекрыли два панцера, из которых вы́сыпали милиционеры со сканерами в руках и растянулись цепочкой вдоль тротуаров. Благосклонно, с пониманием восприняв неудобства, граждане выстроились в очереди по обе стороны улицы. Высокая блондинка в сарафане игриво подмигнула матовому забралу и шлепнула пальчиками с малиновыми ногтями по сенсору, затем, чрезмерно виляя бедрами, проследовала мимо парней при исполнении, осоловевших от ее обаятельности.
Пока Жуков-младший пялился на прелести блондинки, улицу перекрыли и прямо по курсу. И уж тут двух панцеров оказалось мало, третий как раз подъезжал, сирена на его башне оглашала улицу противным воем.
Итак, Иван, Тарсус и электроавтобус с матерыми воинами, каждый из которых чуть ли не на голову был выше террористов, попали в окружение патрульных.
Ни вперед, ни назад.
Выхода нет.
– Спокойно, Маршал, спокойно!..
«Осназ МВД» – прочел Иван на нарукавной нашивке мужчины, который смотрел на него так, будто примерялся, как бы эффективнее убить – с меньшими затратами энергии и почти без крови. От этого взгляда стало не по себе, словно разжаловали Жукова-младшего, понизив в звании с «человека» до «куска мяса», у которого не спрашивают, что из него приготовить – котлетку или отбивную.
Кстати, на погонах осназовца еще недавно красовались майорские звезды, от которых остались невыгоревшие следы.
На ходу, не отрывая взгляда от лица Ивана, бывший майор опустил забрало шлема, будто запретив разглядывать его аккуратно подстриженные усы. АК-500 с пористым глушителем, мощным ночным прицелом и внушительным коробчатым магазином, в котором патронов хватит, чтобы перестрелять половину граждан на улице, угрожающе переместился с плеча в ладони, обтянутые кевларом тактических перчаток. На указательном пальце отсутствовала – была отрезана – первая фаланга перчатки. Почему-то эта мелочь больше всего смутила Ивана.
Он застыл на месте, не в силах сделать ни шага.
Бывший майор и его команда все ближе.
Десять метров, девять…
Тарсус больше не дергал Ивана за рукав. Он сделал вид, что развязался шнурок, – присел, коснувшись пальцами ботинок на липучках.
Пять метров.
Жуков-младший понял вдруг, что не дышит.
Три метра.
Два.
Иван наконец сделал шаг навстречу, пересилил себя. Готов как можно дороже продать свою жизнь!..
Тихо, без единого слова проскользнув мимо – Иван почувствовал едва уловимый запах крема после бритья, – осназовцы ускорились к подъезду, из которого можно попасть в квартиру Сидоровичей. Сомнений не осталось: серьезные мужчины явились по души террористов.
– Они нас… – ошарашенно начал Иван.
За него закончил Тарсус:
– Не узнали. А я что говорил? Спокойно, Маршал, не дергайся. Говорил? Ну так еще раз повторю!
Они встали в очередь. Беззаботно поинтересовались у тех, кто впереди, кого ищут, что происходит. Надо всего лишь пройти контроль патрульных. Просто приложить ладонь к сканеру.
И мало ли, вдруг девайс не опознает Ивана Жукова, террориста № 1?

* * *

Над выбитой направленным взрывом дверью вился дымок. Рычал и повизгивал робопес, типа намереваясь укусить за ногу, – лишь имитировал атаку, как заложено в программе. Причинить вред даже самому распоследнему человеку эта модель не могла.
Под каблуком хрустнул пустой шприц. Глушитель «калаша» зарылся в смятую постель, сбрасывая на пол шелковые подушки, одеяло и простыню – все ядовито-желточного цвета. Тут ничего интересного. Собственно, как только ввалились в министерскую квартиру, поливая все перед собой разрывными пулями, уже было понятно, что пустышка опять, докладывать не о чем.
Вот только в рядовые не хотелось. Очень не хотелось.
И потому бывший майор – с десяти годков, с малолетства, на службе, участвовал в почти тысяче силовых операций чуть ли не на всей территории Союза – набрал вовсе не номер непосредственного начальника, к которому его прикомандировали:
– Здравия желаю! Объект ушел, мы опоздали… Что особенного? Да-да, есть такое дело – кто-то вызвал еще и патрульных. Перекрыли улицу на нашем секторе работы. Шумно перекрыли. По всему, вспугнули объект, на квартире пусто. Только-только ушел… Да, вспугнули. Намеренно или нет, не могу знать… Мои мысли?.. Ну-у… Не могу знать!
Последнее заявление бывшего майора прозвучало недостаточно твердо, да что там – неуверенно даже прозвучало.
А ведь на сержантскую зарплату семью не прокормить. У него жена болеет, и две дочки, красавицы-близняшки… Дочки тоже болеют. За МКАД нет здоровых людей, и подарок судьбы – назначение в Москву – к сожалению, не излечивает от всего сразу.
Бывший майор повесил автомат на плечо. На душе стало тоскливо-тоскливо.
На гроши рядового не прокормить даже самого себя.
Вспомнилось наглое лицо со шрамом, презрительно скривившееся, вечно недовольное, окутанное никотиновой дымкой. И потому…
– Здравия желаю! Виноват, опять я. Есть мысли, могу знать! Намеренно! Точно намеренно! Объект предупредили, не иначе! И шумели тут специально!
Отбой связи, абонент отключился.
Майор поднял забрало. На усах блестели капли пота.

Глава 6
Образ будущего

Галетами из кухонного шкафа Сидоровичей Иван побрезговал, а теперь жалел об этом, сидя в электрокаре, воняющем дешевым пластиком.
Унылую тачку – тесную, неуклюжую, едва сдвинувшуюся с места, ничуть не похожую на служебную машину отца, – Тарсус угнал в квартале от небоскреба, где остался ждать хозяев робопес-терьер. С помощью своего чудесного коммуникатора подпольщик подобрал нужную биометрию, и охранная система приняла его за своего, сообщать властям об угоне и не подумала.
«После вчерашнего менты сменили все пароли, а новых у меня еще нет, не смогу вырубить камеры наблюдения, – сообщил Тарсус, перед тем как они покинули уютную квартиру министра здравоохранения. – А значит, поступим иначе…»
И вот Жуков-младший смотрит в зеркало заднего вида и не узнает себя.
Мало того что Тарсус приклеил ему к подушечкам пальцев новые папиллярные узоры, а в глаза вставил контактные линзы с соответствующей сетчаткой, так еще и на нижней челюсти и на лбу прикрепил миниатюрные голопроекторы, которые наложили на лицо Ивана объемную картинку-маску, реагирующую на сокращение мимических мышц. Теперь Жуков-младший – кареглазый и пухлощекий, нос у него длинный, на подбородке ямочка. Тарсус предложил еще волосы перекрасить, а лучше состричь вообще, но Иван воспротивился – типа и так никто не узнает, вон какого уродца из него сделал. Сам же подпольщик прикрыл свое «исклеванное» лицо зеленоглазым скуластым образом, тоже не блещущим красотой. Логика простая: чем меньше особых примет, тем меньше ты привлекаешь внимания.
Вот почему осназовцы не узнали парней. Вот как им удалось пройти проверку патрульных.
Всю аппаратуру Тарсус таскал с собой в большом кармане на животе. То было вовсе не жировое отложение, как думал Иван, но вместилище для пакетов с соком и прочего необходимого для антисоюзной деятельности.
У самых ворот Поликлиники № 1 Тарсус лихо, со скрежетом тормозов, припарковал электрокар – новую модель, не единожды засвеченную в рекламе. В минутном ролике десятка полтора человек всячески уверяли союзников и персов, что сие изделие есть чудо передовых технологий. Ложь, все ложь. В эту чушь может поверить только тот, кому не с чем сравнить. И почему это больше не удивляет Ивана?..
С трудом открыв дверцу – замок заело, – он неуклюже выбрался из кара. За недолгую поездку по Москве спина – неудобное кресло – успела разболеться. Первое, что он увидел, – портрет улыбающегося Председателя на воротах и надпись крупно: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!»
В небе ни облачка, зато полно дирижаблей.
Поток электрокаров почтительно расступился, пропуская панцер, мчащий по делам государственной важности. Из динамика на березе у края тротуара лился бравурный марш «Мы родились в самой лучшей стране». Хотелось в такт качать головой и подпевать. Это из-за обезболивающего, наверное, – оно не просто заставило позабыть об ушибах и ранениях, но вызвало ощущение легкости в теле: взмахни руками – взлетишь. На всякий случай Иван прижал локти к ребрам.
Вокруг было полно людей постарше – все исключительно в белых одеждах с нагрудными карманами на пуговицах. Половине мужчин за полста, они обязательно усатые, с волосами, зачесанными назад. У всех – а как же! – повязки на руках: флаги Союза в миниатюре. Молодежь предпочитала иной стиль: черные комбезы из искусственной кожи, как у Тарсуса или вроде того, в котором еще недавно щеголял Жуков-младший. Флажков на молодняке тоже хватало, как и значков с приветливым ликом Председателя.
Так что наряд Иван смотрелся на общем фоне несколько вызывающе – не из-за покроя, а из-за того, что висел на нем, как на вешалке, и не соответствовал возрасту. Черт, как же он забыл о значке и повязке?! И Тарсусу не мешало бы выглядеть более политкорректно.
– Я просто сильно похудел вдруг, болею очень, – ответил Иван на незаданный вопрос девушки-вожатой, промаршировавшей мимо вместе с отрядом юных сталкеров. Уж больно внимательно та на него уставилась, аж прищурилась со значением, не скрывая, что заподозрила чуть ли не в шпионаже на пять иностранных разведок сразу.
Демонстрируя немощь, Жуков-младший вроде бы естественно упал на Тарсуса, который потащил его к больнице. Сканеры ворот мазнули по зрачкам посетителей, сверили со своей базой данных – клиент и сопровождающий его товарищ, так обозначил их подпольщик, – и потому створки разъехались, пустив парочку на территорию комплекса. Пока ворота за ними закрывались, Иван затылком чувствовал сверлящий взгляд слишком уж бдительной вожатой.
Волоча ноги, он позволил Тарсусу поднести себя к ступенькам, ведущим ко входу меж массивных высоких колонн из белого мрамора. Ступеньки тоже были мраморными, блестящими.
– Куда?.. Правее бери! – прошипел Иван на ухо Тарсусу. – К эскалатору!
Жуков-младший бывал здесь не единожды. Ни печенку, ни селезенку ему не меняли – не было в том пока необходимости, да и отец не очень-то жаловал «запчасти для элиты», а вот с детскими болячками попадал сюда чаще, чем хотелось бы. Отец говорил, что это из-за плохой наследственности, ведь мама не из Москвы, а откуда-то из глубинки, а там у всех все не слава богу.
Эскалатор – по ступенькам тут не ходили, они для красоты – поднял их к колоннам. Из динамиков лилась тихая приятная музыка, женский голос нежно напевал о том, что Председатель и Герои Революции позаботятся о здоровье каждого. Иван представил себе на миг Гургена Бадоева, вправляющего кому-то перелом, – и заскрежетал зубами, плечи его расправились. Тарсусу даже пришлось стукнуть его несильно, намекая, что надо выглядеть больным, а не агрессивным.
У входа всем своим видом просили воздержаться от противоправных деяний две здоровенные фигуры, наряженные в черные подрясники до стальных пяток. Это киборги-охранники. Поликлиника № 1 – режимный объект. Туда кого угодно не пускают – только элите можно пройти без проблем в любое время. И еще тем рядовым союзникам, которые отличились на службе Отечеству и были премированы заменой износившегося органа, омоложением кожи или выведением шлаков из организма. А в рясы охрану экипировали исключительно потому, что все врачи в больнице – священнослужители, то есть те, кто радеет не только о телах, но и о душах прихожан-пациентов.
К тому же года три назад террористы хотели взорвать Поликлинику, и с тех пор…
Может, такие же террористы, как Иван?
Шагов за десять до киборгов он притормозил, истово перекрестился и пробормотал достаточно громко, чтоб его услышали, но не настолько, чтобы казалось нарочитым:

Председатель наш, Иже еси во Кремле!
Да святится имя Твое,
Да приидет Союз Твой,
Да будет воля Твоя,
Яко в Москве и на земли.

Он пихнул Тарсуса локтем в бок – мол, если не знаешь текста, хотя бы рот открывай, что подпольщик и сделал, четко и торжественно произнеся лишь заключительное «Аминь!».
Лиц воинов в подрясниках не было видно за матовыми черными забралами, поэтому о реакции киборгов судить не приходилось. Тот, что справа от входа, молча выставил перед собой сканер, предлагая сверить личности посетителей.
Тарсус и по сетчатке, и по пальчикам определился как Виктор Сергеевич Дорофеев, рядовой союзник, бухгалтер третьей категории без заслуг и льгот. Иван на миг ослеп, когда сканером провели перед лицом.
– Ага, вы, значит, Самуил Ревазович Гриценко, – услышал он. – Родственник того самого Реваза Гриценко?
– Точно, – подтвердил Жуков-младший, понятия не имея, о ком речь.
Москва – город большой, союзников – элиты в том числе – немало, со всеми не познакомишься, да и надо ли?..
– Ага, а теперь руку вашу, – потребовал киборг.
Подрясник на боку натянулся, заметно обозначив контуры автомата, под ним скрытого.
Подняв ладонь, Иван вздрогнул – тончайшие пленочки папиллярных узоров, приклеенные к подушечкам пальцев, сползли, свернулись в трубочки. И это не просто выглядело неподобающе, но и не могло подтвердить личность некоего Самуила Гриценко.
Черт! Все из-за того что он дергал дверцу электрокара слишком сильно и настойчиво! Содрал напрочь пленки и только сейчас заметил!
– Руку вашу, – повторил киборг чуть резче, чем раньше.
Неужто заподозрил что-то?! Надо как-то действовать. Но как?..
Жуков-младший не придумал ничего лучше, чем схватиться одновременно за простреленный бок и, нагнувшись, за ногу. По плану, предложенному Тарсусом, огнестрельные раны до́лжно было продемонстрировать на первичном осмотре медперсоналу, но реальность внесла свои коррективы.
– Умираю… – замогильным голосом прошептал Иван.
Сообразив, очевидно, что произошла накладка, Тарсус мгновенно принял участие в спектакле для двух зрителей минимум. Минимум – если учесть, что действо фиксировалось пятью видеокамерами над входом и на ближайших колоннах.
– Помогите! – взревел он. – Союзник ранен! Родственник Реваза Гриценко! Надо помочь! Ведь самого Гриценко родственник!
Хорошо хоть подпольщик зарядился мультивитаминами, экспроприированными у Сидоровича. Представив, как тот нынче сосал бы через трубочку сок из пачки, разрушая трагизм ситуации, Жуков-младший закатил глаза и часто-часто задышал. Он уже подумывал пустить слюну и задергаться в конвульсиях, когда между охранниками начался раздрай. Один боец принялся усердно чесать шлем на затылке и сомневаться, стоит ли вообще в этой ситуации хоть что-то предпринимать, кроме как сообщить начальству. Второй же контратаковал – мол, ага, некогда ждать, пока командование расчехлится, состыкуется со своим командованием, а то – со своим, а потом появится решение и по цепочке попадет сюда, на пост, за это время пацан сдохнет, а ему, честному киборгу, по этапу хромать желания нет.
– Может, ты, ага, в лагерь хочешь? Или хранить неприступность союзных кордонов?!
– Мечтаю хранить! – Покосившись забралом на камеру у входа, второй киборг рявкнул так громко, как позволяли его динамики, чтобы точно уловили микрофоны, которых тут небось натыкано немало. – Но и мальчишку жалко. Пусть доктора внутри разбираются. Тем более родственник…
Громадины в подрясниках расступились, мощные двери распахнулись, приглашая страждущего и его помощника в храм здравоохранения.
– Спасибо, братья, вам воздастся! – Иван напоследок осенил киборгов крестным знамением, двери закрылись.
Приемный покой поражал своим великолепием. Сплошь расписанный образами и сверкающий позолотой, он мог поспорить роскошью с храмом Председателя-Спасителя. А так как суета у входа четко запечатлелась на пультах слежения, к вновь поступившим уже спешили, гулко грохоча каблуками по полу. Впереди рысил монах-интерн во власянице с подложкой из стекловаты – для пущего умерщвления плоти. Грудь его прикрывал параманд, с которого скалился череп под крестом. Сопровождало монаха без малого отделение обычных милиционеров-персов.
– Что с вами? – бесцветно, чуть ли не зевая, спросил раб божий. – Что случилось?
– Ничего особенного, – опередил Ивана Тарсус. – Мальчик поцарапался. Довольно сильно. Но его батюшка – он, знаете ли, мнительный очень, беспокоится о чадушке… Наказал мне вот сопроводить. – Он подмигнул монаху – мол, вы же понимаете, отказать руководству нельзя, вот и приходится ерундой заниматься, чуть ли не задницу отпрыску подтирать.
– А вот и не царапина! Врет он все! – Жуков-младший решил сыграть обиженного маменькиного сынка, благо среди его знакомых хватало таких, придумывать ужимки не пришлось. – Я на самом деле ранен, у меня же кровь, я умираю!
Монах лениво взмахнул рукой – и милиционеры утопали туда, откуда явились.
– Я провожу вас. – Он столь неспешно зашагал под сводами больницы-храма, что удивительно было, как не заснул вообще на ходу.
Вокруг царили спокойствие и умиротворение, неизменно впечатлявшие Ивана. Было так тихо, что казалось, кроме монаха и парней, во всем здании никого нет.
Иллюзия исчезла без следа, стоило им перебраться из приемного покоя в «деловую» часть больницы, хотя и тут язык не повернулся бы назвать суетой упорядоченное движение людей в рясах и в прочих нарядах. За прозрачными стенами работали у матрикаторов монахи в скафандрах с замкнутой воздушной системой. Туда можно было попасть, лишь миновав систему герметичных шлюзов. Матрикаторы печатают человеческие органы и ткани, и потому в помещениях все должно быть стерильно.
Тут Жуков-младший впервые задумался о том, что разница между мясными и овощными цехами, производящими девяносто процентов всей пищи в Союзе, лишь в том, что в одних клепают свинину, а в других – картофель или, скажем, морковь. Матрикаторы, за которыми круглые сутки посменно трудятся персы, везде одинаковы, в них лишь загружают разный исходный материал и задают программы согласно потребности страны в том или ином продукте. Куриное филе и говяжьи отбивные печатают из сомнительного на вид коктейля стволовых клеток, а в итоге ведь пальчики оближешь, если правильно приготовить. И то, что матрикаторы Поликлиники № 1 печатают куски кожи, хрящи, позвоночные диски, сердца и почки исключительно для лучших людей страны – чтобы те плодотворно трудились ради всеобщего блага, – это неправильно и подло по отношению к остальным гражданам, лишенным возможности жить дольше, потому что элита запрещает пересаживать им нужные органы под предлогом дефицита и сложности технологии.
Как же это мерзко! Неправильно и недостойно!
А ведь еще недавно он мечтал плечом к плечу встать с благородными Героями Революции – и не просто как сын одного из них, но как полноценный и важный член союзного общества. Вот только можно ли назвать благородными тех, кто постоянно лжет согражданам?
Мимо провезли в инвалидной коляске седовласого мужчину. Он гордо задрал подбородок, наслаждаясь уже только тем, что ему позволено здесь быть.
Кстати, а почему пищу производят в матрикаторах, а не выращивают естественным путем? Да, Иван в курсе, что так контролируется качество пищи граждан Союза, которое превыше всего. Но в последнее время он стал критичнее относиться к известным с детства аксиомам. Быть может, естественным путем и вовсе невозможно? Но если так, то почему? Тарсус что-то говорил про радиоактивные пустоши…
Поднялись в лифте на этаж, где под ногами стелилась ковровая дорожка, а стены бледно зеленели. Двери по обе стороны коридора были белыми, с табличками и прямоугольными ЖК-панелями, на которых то и дело возникали надписи.
Вошли без стука туда, где пропечаталось «Свободно».
– Это отец-доктор Серафим, а это больной, историю болезни я уже переслал. – Сказав это, поводырь удалился со скоростью обмена веществ у трупа.
Восьмиконечный наперсный крест на цепи – первое, что привлекло внимание Ивана в докторе Серафиме. Добротный такой крест, червленого золота. Судя по набедреннику, матерчатому прямоугольнику с вышитым крестом в центре, на длинной ленте у бедра справа, врач-священник имел достаточную квалификацию, чтобы работать здесь. Голову его венчал легкий черный клобук. Лицо же отца-доктора было таким гладким, будто кто-то вколол ему слишком много ботокса, не только разгладившего морщины, но и раздувшего все и вся, и теперь нос едва проклевывался сквозь нагромождение щек, а глаза едва открывались, превратившись в щелки.
И щелки эти глядели на Жукова-младшего вовсе не с христианским смирением.
– Родственник Реваза Гриценко? – пророкотал отец Серафим.
В отличие от своего коллеги, говорил он зычно, раскатисто.
Над весьма и весьма просторным кабинетом, в котором принимал врач-священник, потрудился опытный дизайнер. Светло-коричневые тона. В дальнем углу у экрана, имитирующего распахнутое окно в солнечный день, торчат из кадки две пальмы, одна выше, другая раскидистее, и обе, скорее всего, настоящие. Справа – высокий, под потолок, шкаф с непрозрачными дверцами – и то верно, незачем смущать больных видом непонятных и потому пугающих медицинских инструментов. Слева стол, на столе коммуникатор. Возле стола в центре комнаты – кресло вроде гинекологического, но только вроде.
Вот в это обтянутое дерматином кресло Тарсус и усадил Ивана, еще и ноги его на специальные подставки определил. После чего отец-доктор ткнул Тарсуса пальцем в грудь и пророкотал:
– Вам не надо здесь. Подите-ка из кабинета. Там ждите.
«Ждать там» не входило в их планы. Они должны были закрыться в кабинете, вырубить врача, отключить камеры наблюдения, а уж потом… И потому-то Тарсус с места не сдвинулся.
– Я жду. – Отнюдь не тощая лапа отца Серафима коснулась креста, висевшего у него на груди. Только сейчас Иван заметил на распятии небольшую красную кнопку. Очевидно, нажав ее, можно вызвать охрану. – Вы нам мешаете.
Дверь за Тарсусом захлопнулась чуть громче, чем требовалось.
Отец Серафим шагнул к столу – щелкнул замок, управляемый дистанционно, с коммуникатора. Теперь нельзя ни войти в кабинет, ни выйти – без особого на то благоволения доктора.
– Чтобы никто не мешал. Ну-с, чего тут у нас? – Из простеньких зашнурованных поручей с неизменными для священнослужителей крестами-вышивками выглядывали кисти, затянутые в резиновые перчатки. – Раздевайтесь, молодой человек, будем вас лечить.
Прежде чем покинуть квартиру Сидоровичей, Иван расцарапал кожу у ран до крови, чтобы выглядело всерьез, но только выглядело. К тому же гематомы по всему телу… Так что первое впечатление у врача-священника должно было сложиться верное. Но обман вмиг раскроется, когда обнаружится, что раны огнестрельные. О любом подобном случае следует незамедлительно сообщать в милицию, и для Жукова-младшего доктор Серафим вряд ли сделает исключение.
С потолка на пациента вылупились сияющие полусферы ламп. Не вставая с кресла, он принялся стаскивать с себя брюки. Медленно стаскивать, очень медленно.

* * *

Тарсуса пробкой выкинуло из кабинета. Маршал остался один на один со святошей.
И как жирдяя в семинарию взяли, ведь у него борода не растет! Как девочка-подросток прямо. А потом еще в мединститут… Эту холеную морду да на лагерный паек – за неделю щечки втянулись бы!
Смиренно застыв у двери, типа ожидая от доктора недобрых вестей, а на самом деле лихорадочно соображая, что дальше делать, Тарсус осмотрелся. По коридору сновали монахини-медсестры – молоденькие, в белых халатиках, подчеркивающих фигурки, и с красными крестами на чепчиках. С трудом Тарсус оторвал взгляд от особо круглой попки. Рука непроизвольно потянулась за пакетом с апельсиновым соком: привычка, чтоб ее, нету ведь сока, мультивитаминов съел – на неделю хватит.
Времени прошло достаточно, чтобы доктор забыл о парне, сопровождавшем пациента. Тарсус подергал дверь – закрыто. А ведь так надеялся, что щелчок замка ему послышался. Под табличкой «Отец-доктор Серафим» зажглась надпись на ЖК-панели: «Не беспокоить!» Плохо, очень плохо, ведь он рассчитывал неожиданно ворваться в кабинет и вырубить толстую тушу, приложив кулаком по затылку. Ан нет.
Справится ли Маршал сам? И если – когда! – одолеет эскулапа, сумеет ли открыть дверь?.. Подумав чуть, Тарсус решил во что бы то ни стало попасть в кабинет. Выбить дверь? Можно, конечно, это не составит труда, не броня ведь, но привлекать внимание чуть ли не в самом начале операции не хотелось.
Подмигнув очередной красотке, тут же опустившей очи долу, он вытащил из кармана коммуникатор и, изучив экран, чертыхнулся, чем заслужил пару неодобрительных взглядов. Обещанного файла с планом здания во входящих сообщениях не наблюдалось. Что-то у начальства не складывалось.
Значит, дальше на свой риск и страх.
Судя по решеткам над дверями и такой большой, что пролезть можно, вытяжке на потолке в кабинете докторишки, воздуховод протянут по всему этажу между бетонным перекрытием и подвесным потолком. Логично предположить, что в каждом помещении есть большая вытяжка. Следовательно, надо найти пустующий кабинет, оттуда проникнуть в воздуховод и уже по нему подобраться к владениям отца Серафима.
Тарсус неспешно пошел по коридору, изучая надписи на дверях.
«Не беспокоить!»
Опять «Не беспокоить!»
А одна ЖК-панель вообще не светилась. Он толкнул дверь, дернул – заперто. Хозяин кабинета отлучился, или же не пришел на работу, или… Короче говоря, нет никого – это плюс, годится. Но заперто – и это жирный минус…
– Молодой человек, вам нужен отец-доктор Евлампий? – К сожалению, вопрос задала вовсе не пышногрудая сестра милосердия, а сутулый монах с выпученными глазами.
– Да я… – Обычно Тарсус за словом в карман не лез, но не сейчас. – Я…
В конце коридора, попивая из пластиковых стаканов сбитень, о чем-то разговаривали мужчины в ментовской форме, без шлемов, зато вооруженные.
Если что, прикинул Тарсус, коридор отлично простреливается.
– Я…
Из лифта вышел здоровенный киборг в подряснике и двинул аккурат в сторону чересчур любопытного монаха и его жертвы.
– Я… э-э…
– Милейший, будьте добры к нам. Вот тут молодой человек ведет себя как-то… – обратился монах к киборгу, а говорил он достаточно громко, чтобы услышали менты, которые разом замолчали и уставились на парня в черном комбезе.
Киборг заслонил собой лампы на потолке, подпольщика накрыло его тенью.
– Ага, братишка, приспичило?! – радостно взревел композитный гигант и как ни в чем не бывало зашагал дальше по своим делам.
– Да! – Тарсус радостно кивнул. – Приспичило! Мне бы в туалет!
Менты сразу потеряли к нему интерес и, продолжив беседу, двинули прочь.
Спасибо киборгу за подсказку, очень вовремя.
– Туда. – Глаза монаха выпучились еще сильнее, когда он махнул рукой. – Третья дверь по коридору направо. И не забудьте, молодой человек, продезинфицировать руки!
Фиолетовая буква «М» увеличивалась с каждым шагом. Притянутая пружиной дверь захлопнулась бы с грохотом, а не со скрипом, если бы Тарсус не придержал ее. Белая ровная плитка на полу, аналогичная – на стенах. Потолок побелен. Тяжело, душно пахнет хлоркой. Ряды писсуаров, напротив – отдельные кабинки. Вращаются лопасти вентилятора у потолка, но движения воздуха нет, зато вытяжка нужного размера присутствует, и не страшно, что высоко, для Тарсуса это не проблема.
Прежде всего он сделал вид, что справляет малую нужду. На самом же деле вытащил коммуникатор и, прикрыв его собой от видеокамеры, озирающей сортир из дальнего верхнего угла, попытался войти в сеть больницы.
– Черт!.. – прошипел он.
Присланный начальством пароль местная локалка принимать отказалась. Сменили, что ли? Как бы то ни было, отключить видеокамеры не получится… Остается только надеяться, что за ним никто не наблюдает, сидя у монитора. Может же такое быть, что оператор отвернулся… Обдумывая расклад, Тарсус прислушался. Тихо вроде, без специфических для санузла звуков, но проверка не помешает.
Только бы никто не вошел! Он опустился на колено – раскрывшись, присоска тотчас прилипла к полу – и наклонил голову, высматривая, есть ли кто в кабинках. Ни одной ноги, ни одного ботинка. Отодрав присоску, быстро поднялся.
– Есть тут кто?
Тишина в ответ.
Тарсус напрягся – и его подбросило к потолку. Побелка – не самая лучшая поверхность для его целей, но все-таки он прилип. Сначала на локтевых присосках повис у потолка, затем, подняв ноги, закрепился иначе, чтобы можно было снять решетку. Ему силенок хватит, чтобы выдрать из стены писсуар и швырнуть его на полкилометра, так что в решетке он проблемы не видел.
А напрасно.
Чтобы что-то выдрать и швырнуть хотя бы на сантиметр, за это что-то надо взяться, а решетку прикрутили к потолку без малейшего зазора – даже ногтем не подковырнуть, и ячейки столь малы, что мизинец не просунуть. Меж тем в любой момент докторишка может поднять тревогу. Странно, что этого еще не случилось. Неужели Маршал самостоятельно справился? Хотелось бы верить. Пальцы лихорадочно искали, за что бы зацепиться…
Скрипнула входная дверь. Тарсус замер.
– Молодой человек, которому приспичило, вы еще здесь? – донеслось от входа.
Ох и настырный этот пучеглазый монах! Только его сейчас не хватало. Вот зайдет сейчас, увидит Тарсуса под потолком вниз головой и…
И что? Крик поднимет? Или решит, что сошел с ума? Правда, одно другого не исключает…
– Я здесь еще, я скоро! – крикнул Тарсус в ответ.
– Молодой человек, вы… – Если бы глазами можно было убивать, монах точно прихлопнул бы Тарсуса.
Обдирая фиброин вместе с плотью до костей, кулак с грохотом врезался в решетку, смял ее, продырявил. Зато теперь есть за что зацепиться. Тарсус выдрал решетку вместе с крепежом из потолка и швырнул в голову монаха. Конечно же попал – пучеглазого опрокинуло на пол, пикнуть не успел. Из рассеченного лба потекло.
Отлепившись от потолка и кувыркнувшись в воздухе, Тарсус встал на ноги. Метнулся к распростертому телу, затащил его в кабинку, усадил на унитаз и, заперев дверцу, выпрыгнул через верх. Затем подхватил оторванную решетку. Вместе с ней устремился к потолку, где, зависнув, чуть согнул ее и сунул в воздуховод, протиснулся следом и приладил решетку над вытяжкой изнутри, надеясь, что мимолетный взгляд монаха или союзника не заметит, что не все в порядке.
Видео с камеры, конечно, пишется и все его художества обязательно увидят. Но еще есть надежда, что не прямо сейчас.
Воздуховод в сечении был прямоугольным, невысоким и узким – не развернуться, можно передвигаться лишь на коленях-локтях. Или ползти по-пластунски. А еще тут не хватало освещения. Отличное местечко для того, кто страдает клаустрофобией. Зато не пыльно. И ощутимо сквозит.
Стараясь ползти потише, Тарсус на ходу вновь врубил коммуникатор. Сейчас на нем высветится план коммуникаций с отметкой цветовым маркером того места, где содержат под стражей Владлена Жукова… Не высветился. Выругавшись, подпольщик с максимально возможной скоростью направился к кабинету пухлощекого докторишки. Он и мысли не допускал, что может не там свернуть. А поворотов в трубе хватало…
Сирена взвыла, когда Тарсус был примерно на полпути к цели.

* * *

Медленно раздеваться сложнее, чем одеваться быстро. Иван на собственной шкуре прочувствовал это.
Смотреть в глаза доктору Серафиму категорически не хотелось. Вот только взгляду тут не за что зацепиться: все ровненько в кабинете, ничего лишнего, только коммуникатор на виду, остальное в шкафу, закрытом на специальный биометрический замок, послушный исключительно доктору.
– Я жду, – склонив черный клобук, пророкотал Серафим. Гладкое лицо его пришло в движение, на лбу обозначились морщины, свидетельствующие о крайней степени отнюдь не христианского смирения. – Ну-с, что тут у вас?
Щелки-глаза разглядывали Ивана со смесью брезгливого интереса и надменности. Пальцы, затянутые в резиновые перчатки, непрерывно шевелились, будто доктор разминался перед схваткой.
– Сейчас разденусь, и будете меня лечить. – Понимая, что со стороны ужимки его выглядят престранно, Жуков-младший слез с дерматинового кресла и замер посреди кабинета, будто бы в нерешительности. Потом, одной рукой придерживая брюки, чтобы не свалились, второй принялся расстегивать рубашку. – Извините, доктор. – У него якобы зачесался нос.
От Тарсуса нет никаких вестей, и потому надо тянуть время. Как вариант – отвлечь доктора и атаковать его. Несколько смущали габариты и весовая категория отца Серафима – втрое тяжелее, но…
– А это что? – Иван глазами показал за спину доктора, но тот даже бровью не повел в нужном направлении. Зато раскатисто выдал:
– Что у вас с руками? Ну-ка указательными пальцами коснитесь носа!
– У меня все в порядке, – поспешно заверил доктора Иван. – С руками у меня…
Пальцы коснулись носа и… Черт и еще раз черт! Слишком широкие для него брюки без поддержки сползли до щиколоток, обнажив пропитавшиеся кровью самодельные бинты и множество синяков.
Щелки вмиг превратились в почти что полноценные глаза.
– Что скажете, отец Серафим? Это лечится? – Хотелось верить, что врача получилось сбить с толку.
Увы, набедренник тому явно достался не по блату – толстяк влет определил, в чем суть проблемы, и не только мгновенно принял решение, но и занялся устранением проблемы. Поручи взметнулись, пальцы-сардельки – как бы в целлофане из-за перчаток – обхватили золотой наперсный крест на груди, из-за чего цепь натянулась, грозя порваться. Маленькая красная кнопка на распятии служила для вызова охраны.
Взвыла сирена.
Иван метнулся к врачу, но запутался в брюках и рухнул на колени прямо у стола. Скорее инстинктивно, чем осознанно, схватил коммуникатор и выставил перед собой, словно девайс способен был защитить от всего на свете. Ну, от очереди из «калаша» не спасли бы и десять коммуникаторов, а вот против скальпеля, выхваченного врачом из шкафа, вполне хватило одного. Выставив скальпель перед собой, отец Серафим сделал выпад – не иначе в молодости занимался фехтованием. Лезвие вошло в прочный пластик, как в масло, и прорвало изнутри экран.
Выпустив коммуникатор, который погиб, не издав ни звука, Жуков-младший откинулся назад. Он упал на спину и, подняв ноги, в одно движение натянул брюки и вскочил. Застегивать пуговицы не было времени, а вот с ремнем он справился за долю секунды.
– Не смей приближаться! Не шевелись! – Толстяк при всех его немаленьких размерах боялся Ивана так, что раскатистый голос сорвался до бабьего визга. – Иначе за себя не отвечаю! – Он стоял напротив со скальпелем и нанизанным на него коммуникатором.
– Доктор, все в порядке, вы не так поняли, я… – Жуков-младший выставил ладони перед собой и сделал движение навстречу. – Вы совершаете ошибку, вы…
Надрываясь, выла сирена, в коридоре кричали.
– Подлый шпион, я выпущу тебе кишки! – Некоторых страх делает агрессивными. Отец-доктор Серафим был как раз из таких людей.
В дверь постучали, велели открыть.
– Доктор, никакой я не шпион. – Расстояние сократилось еще на несколько сантиметров. – Так сложились обстоятельства, я вынужден был…
Отец Серафим кинулся на Ивана. Не получилось, значит, переубедить. Рука-окорок святоши вместе с коммуникатором и скальпелем устремилась к лицу «подлого шпиона». Щеку обожгло болью – Иван почти увернулся, но именно что почти. Выглядывающее из экрана острие рассекло кожу, потекла кровь. А в следующий миг Иван перехватил запястье врача, вывернул.
Он не хотел причинять вреда отцу Серафиму и больно делать не хотел. Просто надо было отобрать скальпель, обезопасив себя от увечий. Святоша сам дернулся и оступился, всем своим немалым весом повиснув на кисти, зафиксированной Иваном. Хрустнула кость. Упав на пол, скальпель отделился наконец от девайса и со звоном закатился под стол. Не давая врачу опомниться, Жуков-младший провел удушающий прием. Лишить отца Серафима сознания – иного выхода не было.
– Извините, доктор, я не хотел, вы сами. – Он отпустил могучую шею, и тело массой в два с довеском центнера заняло горизонтальное положение.
А в коридоре уже вовсю верещали медсестры. Их мнения разошлись кардинально: одни уверяли, что «ой мамочки, убивают», другие столь же экспрессивно заявляли, что «помогите, насилуют». Если первое еще как-то, пусть и с натяжкой, соответствовало действительности, то второе… М-да, загадочная женская логика.
На фоне истеричных воплей впечатляюще прозвучало мужское рычание:
– Открыть немедленно! Руки вверх! Иначе огонь на поражение!
Сразу пропало желание приближаться к двери.
И правильно. Иначе зашибло бы – с грохотом дверь ввалилась в кабинет. Ее по-молодецки вынесли вместе с косяком. В небольшом помещении, не предназначенном для сборищ, стало тесно. Причем явились сюда не только мужчины в обычной милицейской форме, но и киборги снизу. В коридоре толпились монашки.
– Мать моя, что с ним?! – вытаращился на Ивана милиционер.
Медсестра, выглянувшая у него из-за спины, заверещала, всплеснув руками, и скрылась из виду.
Чего это они? Из-за того что ширинку не застегнул? Или отец Серафим настолько обезобразил его скальпелем?.. Уточнять Иван не стал, потому что лучше уж держать рот на замке, когда в тебя целят сразу несколько стволов.
Он медленно поднял руки, показывая, что не вооружен.
Киборг поднес рацию к забралу:
– Установлено, что нападение совершил Иван Жуков… Ага, ждем дальнейших указаний.

* * *

Забавно наблюдать из скоростного электрокара за тем, как сотрудники экослужбы грузят мешки с трупами в мусоровоз, специально оборудованный для того, чтобы выбраться из Москвы, избавиться от груза и вернуться обратно – за очередной порцией никому не нужного дерьма.
Сигарета тлела в углу рта. На сидушке рядом лежал пистолет – дореволюционный «дротик», двадцать четыре патрона в магазине. Ты ждал особого сообщения в подземном гараже.
И вот оно пришло.
Ноздри хищно затрепетали, в крови значительно повысился уровень адреналина. Следующий ход – твой.
Коммуникатор на громкую связь, вызов.
– Это Серпень, особо важно. Объект в Поликлинике номер один. – Ты не дал Боссу сорваться на ругань: – Операцией все еще руковожу я?
После небольшой паузы прозвучал положительный ответ. Конец разговора.
Прежде чем тачка сорвалась с места, ты сделал запрос на получение всех, какие есть, материалов по больнице, в которой элите страны секут грыжи и вправляют новые мозги. Теперь можно.
Вырулив на проспект и подрезав светло-розовый кар с мамашей за рулем и ребенком на заднем сиденье, ты сделал еще один звонок.
– Дальнейшие указания такие: приступить к уничтожению.
Сзади яростно давили клаксон.
Довольно хохотнув, ты осклабился и вновь закурил.

* * *

Светло-розовая вода текла из-под пальцев, поросших черными волосами.
Умывшись, Гурген Аланович неспешно переоделся. Теперь на нем были солидный белый костюм, белая шелковая рубашка и светло-голубой галстук. И платок – батистовый, с инициалами – в кармашек, для солидности.
Своим отражением в зеркале министр остался доволен. Когда закончил приводить в порядок себя, диван и пол уже отдраили. И даже автомат, из которого он завалил начальника охраны, смазали.
Чисто, аккуратно – будто ничего не было.
Вот только настроение дочери не нравилось Бадоеву. Как-то недобро, что ли, она смотрела. Негоже так – не мигая, злобно даже – таращиться на родного отца.
– Свет моих очей, ты должна понимать: это была вынужденная мера. Это урок тебе. Будешь прощать подчиненным проступки – и они сядут на шею, совсем ленивыми станут. Понимаешь, да? Тебе придется тоже когда-нибудь…
Карие глаза дочери сверкнули, на губах заиграла неприятная улыбка:
– Мне тоже придется друзей предавать, да, папа?
Гурген Аланович присел на диван с ней рядом, взял за руку:
– О чем ты, свет моих очей?
– Это ты донес на Владлена Жукова. А я рассказала Ваньке. И о том, где ты держишь его отца. А теперь Ваньки нет, и я даже тела его увидеть не могу!..
Крохотные девичьи пальчики – неожиданно сильные – вырвались из широкой мужской ладони.
Задребезжал коммуникатор. Как же не вовремя! Гурген Аланович собрался уже дать отбой, но на экране высветилось имя Серпня. Поэтому…
Выслушав свою верную ищейку, он подмигнул Лали:
– Собирайся, свет моих очей. Поедешь со мной.
– Зачем это? – Смоляные волосы растрепались, целые пряди выбились из косы.
– Ты же хотела увидеть труп своего Ваньки, да? Так вот я покажу тебе его труп. Обещаю.
– А если он… – Лали оборвала вопрос на середине.
– Еще живой? Значит, убью, а потом покажу. Ну-ну, не надо плакать, все будет хорошо, ты найдешь себе нового парня, и мы забудем все это как страшный сон. – Гурген Аланович решил одним махом – лично, если повезет, с наслаждением – разрубить гордиев узел всех проблем. И потому он взял с собой автомат.
Скоро в семью Бадоевых вернутся мир и покой.

* * *

Выла сирена. В коридоре топал, наверное, целый взвод киборгов, и одновременно орали все женщины Москвы. Ну, или половина – минимум. Все это слилось в одуряющую какофонию. Да когда они заткнутся, а?!
Не сбавляя скорости, Тарсус потянулся за соком, которого не было, и разозлился еще больше.
Пора признать: все пошло наперекосяк с самого начала и дальше вряд ли будет тип-топ, а следовательно – надо рвать когти, делать ноги и катиться колбаской, то есть все что угодно делать, лишь бы побыстрее оказаться подальше от Поликлиники № 1. Причем в целях личной безопасности следует сбросить балласт, то есть забить на Маршала. Это разумно, это единственный вариант, у которого есть шансы на успех. Так почему тогда Тарсус все еще ползет по трубе, в которой вальс не станцуешь: спина упирается в сталь, локти – в сталь, а бока – угадайте во что?
А потому что Тарсусу нравится Маршал, этот глупый сукин сын!
Есть в союзнике что-то такое, какая-то изюминка. Да и похожи они, откровенно говоря, своей настырностью, умением пожертвовать всем ради цели. Бросить Маршала – все равно что подставить собственного братишку, если б у Тарсуса таковой был.
Сто с довеском: тревогу-то подняли не из-за чьих-то художеств в сортире, не из-за покалеченного монаха, а из-за сынка министра, не умеющего даже подтереться самостоятельно.
А значит, надо резвее переставлять конечности, ведь Маршал в конкретной беде.
– Открыть немедленно! Руки вверх! Иначе огонь на поражение! – В общем гаме Тарсус различил приказные нотки и сделал вывод: на верном пути, почти добрался.
Еще один поворот – и он на финишной прямой.
Главное – ввязаться в драку, а там уж видно будет. Это вдвойне актуально здесь, где вообще ничего не видно. Тарсус так мощно на всем ходу врезался головой в преграду, что воздуховод возмущенно загудел.
Тарсус замер. Еще не хватало, чтобы его засекли тут да с перепугу открыли огонь. Сдохнуть в трубе, не имея возможности для маневра, ему хотелось меньше всего.
– Мать моя, что с ним?! – услышал он, затем громко вскрикнула девушка, отвлекая на себя внимание тех, кого, быть может, заинтересовал шум в воздуховоде.
Ощупав все вокруг и впереди, Тарсус выяснил, что тут просто труба изгибается под девяносто градусов. Протиснуться бы… Он вытащил из кармана на животе коммуникатор и перевернулся на бок. Просунул руки с девайсом в перпендикулярное ответвление воздуховода. Затем сунул туда же голову. Упереться макушкой в стенку, подбородок максимально втиснуть в грудь, продвинуться чуть дальше, обдирая о преграду уже не макушку, но затылок – да, вот так… Солнечным сплетением вдавиться в наружный угол, крестцом – в стенку, и тем самым выиграть еще несколько сантиметров. И все это быстренько, живенько, времени ведь нет. Еще сантиметрик, еще… И все. Никак дальше. То есть вообще. Ни на миллиметр.
Выдохнув, Тарсус дернулся. Ну же! Ну!..
Без результата.
Еще раз дернулся. И еще, и…
Отставить! Ничего страшного, бывает. Просто надо сесть на диету и очень быстро похудеть. Он заставил себя успокоиться, не суетиться. Чуть сдадим назад и попробуем снова.
Вот только вернуться не получилось. Застрял. Ни туда, ни сюда.
И тут вдруг завибрировал коммуникатор, Тарсус от неожиданности чуть не уронил его. Оживший экран осветил мрачную утробу воздуховода. От начальства сообщение. Есть схема коммуникаций, есть пароль локалки. Вовремя и к месту, ничего не скажешь. И все же Тарсус ввел нужную комбинацию. Лучше поздно отключить систему видеонаблюдения, чем никогда. Стратегически важно – и тактически! – лишить охрану «зрения». Отслеживать действия вторженцев теперь можно будет лишь при непосредственном контакте.
Снаружи донеслось:
– Установлено, что нападение совершил Иван Жуков. Ага, ждем дальнейших указаний.
Плохо. Очень плохо. Тарсус никак не успевал помочь Маршалу.
Ну хотя бы сантиметрик еще!..

* * *

Жуков-младший держал руки поднятыми и не шевелился. А чтобы никто не углядел агрессию в его попытке, к примеру, почесать нос, который жутко – некстати! – зудел.
Медленно-медленно потекли секунды ожидания. Разболелась простреленная нога, бок тоже напомнил о себе. Каждая косточка, каждый сустав и мышцы – все тело молило об одном: оставьте меня в покое, дайте отдохнуть. Но сначала дайте сочный шмат мяса, миску гречневой каши, буханку ржаного хлеба, а потом – хоть в койку, хоть расстреливайте, хоть потоп вообще.
В животе забурчало.
– Простите. – Он пожал плечами. – У вас случайно не найдется съестного?
Ответить ему не успели – ожила рация, затрещала:
– Дальнейшие указания такие: приступить к уничтожению.
– Все слышали, ага?! – чересчур радостно спросил киборг и тут же отрапортовал начальству: – Есть приступить к уничтожению!
Приклад его автомата уперся в титановое плечо, суставчатый палец коснулся спуска и…
Иван зажмурился и потому не увидел, как у самой двери, за спинами его палачей, сорвало с потолка решетку вытяжки. Вместе с ней в кабинет рухнул Тарсус, весь ободранный, комбез в клочья.
– Маршал!!!
Точно резиновый мячик, отскочив от пола и двумя руками сразу, разведя их сначала так, будто обнять всех хотел, он хлопнул милиционеров в виски – с глухим стуком головы столкнулись. Как только черепа выдержали – загадка. В сознании после такого остаться невозможно, но слугам закона все нипочем. Были бы мозги – было бы сотрясение, как принято говорить в подобных случаях.
– Ложись!!!
Ивану дважды говорить не надо. Колени сами подогнулись.
И вот тут-то киборг выбрал свободный ход спуска, и очередь, бесшумно вырвавшись из «калаша», пронеслась над черепом главного террориста Союза. Заодно ожил еще отец Серафим – надоело валяться, занимая слишком много полезного места, вот и уступил его слугам закона.
– Подлый шпион! Выпустите ему кишки! – рывком встав с пола, потребовал святоша.
Вот только не стоило ему собой перекрывать линию огня.
Вышибая из тучного тела брызги алого, пули обновили дизайнерский интерьер кабинета.
Распахнутое окно-экран – с застывшим навечно в нем солнечным деньком – треснуло, погасло, сверкнуло молниями и умерло окончательно. Пальмам в кадке тоже досталось.
Огонь открыли и чуток пришибленные Тарсусом милиционеры. Эти долбили куда угодно, не целясь. От шкафа выстрелами оторвало дверцы, внутри перекосило полки, наружу со звоном, треском, шелестом посыпались медицинские инструменты, блестящие, острые и не очень, какие-то пластиковые цилиндрики с лекарствами, пакеты еще, и падали банки, разбивались, запахло спиртом…
Ближайшему милиционеру Тарсус рубанул ребром ладони по кадыку. Захрипев и выплюнув из распахнутого в немом крике рта алую струю, слуга закона накренился. Он еще падал лицом вперед, а Тарсуса уже схватил киборг, поднял в воздух, намереваясь разорвать надвое могучими лапищами.
Из коридора напирали желающие присоединиться к веселью. Хоть эти, слава богу, не стреляли.
Проскользнув меж широко расставленных ног второго киборга, все еще активно расходующего боекомплект, Иван схватил за лодыжки милиционера, до которого не успел добраться Тарсус, и дернул на себя. Тот рухнул на пол, сверху приземлился его коллега, оба одновременно выпустили автоматы из рук. Жуков-младший метнулся на помощь подпольщику.
– Прочь! – Стальная лапа отшвырнула его, точно плюшевую игрушку.
Иван врезался в стену, упал на столешницу. Перед глазами поплыло, все подернулось темными пятнами. Он мотнул головой. Зрение прояснилось ровно настолько, чтобы смог увидеть, как киборг, его толкнувший, тот самый, что объявил о ликвидации, приставил к затылку своего собрата глушитель и нажал на спуск. Сначала разворотило шлем, потом пули ударили в затылочную крышку, снесли ее и превратили опутанный иридиевыми волосинками мозг под ней в хорошенько взбитый коктейль. Суставчатые пальцы разжались, Тарсус повалился на пол и едва успел откатиться, прижавшись к шкафу, когда громадина рухнула на милиционера, который только выкарабкался из-под коллеги.
Ойкнуло, хрустнуло, затрещало.
Взобравшись на своего поверженного сослуживца – шлем чиркнул по потолку, – киборг открыл огонь по тем, кто спешил в кабинет, не страшась выстрелов и завала из трупов. Он стрелял по своим! Прицельно метил, сыпались гильзы, упал пустой магазин, защелкнулся новый – и вновь огонь. По нему тоже стреляли, подрясник весь покрылся дырами.
– Братишка, прикрой, ага! – скомандовал искусственный гигант и стащил с себя разорванную одежку, чтобы заменить на ту, что больше не понадобится коллеге. Для смены гардероба он выбрал удачный момент, ибо в дверном проеме больше никто не показывался. Дураки, желающие лезть под пули, закончились.
– Я вырубил камеры, – поднявшись, сказал Тарсус.
Его немного пошатывало. Выглядел подпольщик очень не очень, досталось ему изрядно.
Все действо с момента его явления с потолка заняло пару-тройку секунд, вряд ли больше. Быстро, очень быстро.
– Маршал, ты чего? – удивился Тарсус, заметив, что Иван сполз со столешницы и подобрал с пола автомат. – Маршал, не глупи!
Честное слово, Жуков-младший без малейших угрызений совести разрядил бы магазин в затылок киборгу, если б тот не обернулся и не поднял забрало, из-под которого на союзника теперь взирала выдвижная оптика. Нижняя челюсть у киборга отсутствовала, ее заменила сложная конструкция с клапанами и патрубками.
– Мамонтенок?! – выдохнул Иван и поморщился – лицо его будто облили спиртом и подожгли.
– Ага. – Забрало вернулось на место.
– Но… – Иван опустил автомат. – Как здесь?! Откуда?!
Выяснилось, что Мамонтенок тут не случайно появился: он работает охранником в Поликлинике № 1. Умельцы подполья сделали ему новую прошивку, придумали легенду, согласно которой он вновь стал законопослушным гражданином, действительно служившим на границе Союза и за особые заслуги переведенным в столицу – на более ответственный пост.
Нетрудно было догадаться, что Мамонтенка неспроста внедрили в больницу, и уж точно не для того, чтобы спасти Владлена Жукова.
– Ага, дальнейшие действия наши? – обратился киборг к Тарсусу.
Подпольщик врубил коммуникатор, изучил картинку на экране:
– Министр этажом выше. Сколько у нас времени?
– А оно разве было вообще? – Выставив перед собой автомат, Мамонтенок шагнул в коридор.
Вооружившись, Тарсус последовал за ним.
Казалось, сирена выла вдвое – втрое! – громче, чем прежде.
Взглянув на растерзанные тела, на труп врача-священника, которому перепало исключительно из-за его глупости, Жуков-младший пожал плечами. Можно ли было обойтись без жертв? Погибли ведь ни в чем не повинные граждане, всего лишь исполнявшие свой долг. Совесть-скряга тактично промолчала, пожадничав дать ответ. Зато Мамонтенок прорычал, что какого хрена сигналка еще тревожит его органы слуха, ведь дорогой племяш мог бы вырубить ее, ага. Тарсус ответил, что он бы с радостью, вот только сигнализация – это сеть автономная, без связи с больничной локалкой.
А потом началась круговерть и стало не до разговоров.
Ощетинившись стволами, они выбрались из кабинета. Никого вокруг. Ни единой живой души. Все попрятались за закрытыми дверями или вообще ушли с этажа, а то и покинули больницу. Идиоту понятно: здание вот-вот оцепят. Шансов выбраться из него практически нет. Теоретически – тоже.
– За мной, ага! – Киборг взял командование на себя. И то верно, у него есть опыт боевых действий в реале, а не в симуляторе, как у Ивана.
Вы видели когда-нибудь, как по больничному коридору мчит гора из титана и композитов, оплетенная нитиноловыми мышцами? О, это незабываемое шоу! Щелкают шарниры верхних конечностей-манипуляторов, тяжелые ступни давят ковровое покрытие. А то, что матовое черное забрало скрывает лицо, даже хорошо, ибо армейский киборг – это больше робот, чем хомо сапиенс, эмоции ему ни к чему, они лишь портят впечатление.
Никакого лифта, двинули по лестнице. Тарсус обогнал Мамонтенка.
Всего один этаж: довольно длинный пролет, широкая площадка, еще один пролет. Чуть-чуть, самую малость – и Жуков-младший обнимет Жукова-старшего!
Неужели добился своего, нашел отца?!
Ступеньки, ступеньки, опять ступеньки… Все из мрамора, поверх которого постелена красная ковровая дорожка. Приклеена, что ли? Не сползает. Стены отделаны мрамором розового оттенка сплошь в черно-серых вкраплениях.
Лицо у Ивана раскраснелось, горит прямо – из-за волнения, конечно, он очень волнуется, очень-очень.
– Закрыто. – Тарсус, обогнавший товарищей чуть ли не на целый пролет, приложился плечом в дверь.
Та выглядела основательно, не межкомнатная фанера: аккуратно сваренные стальные листы, резиновые уплотнители по краям… Неужели не прорваться? Надо искать другой путь, выше подняться или по пожарной лестнице, или…
– Открыто, ага. – Мамонтенок без малейшего напряга вынес дверь вместе с арматурными прутьями, на которых та крепилась в стене.
Втроем они вторглись на этаж, ожидая, что по ним тут же откроют огонь.
Уж Иван-то точно не ждал ласкового и чрезмерно теплого приема. Ему не доводилось еще стрелять в настоящих людей. Занятия по тактике боя в симуляторе не в счет. За свои рефлексы он не опасался – тренировался все-таки, военную кафедру не зря посещал, ведь каждый союзник должен уметь защищать Родину, но… Убивать людей, даже непреднамеренно и защищаясь, ему не понравилось.
Замерли, изучая обстановку. Тишина. Никого.
Этаж – видимая его часть, просторный расширитель сразу у двери – отделан деревянными панелями, пахнет сосной. Справа низенькие елочки в кадках, можжевельник и еще что-то подобное. Жуков-младший именно там, за кадками с землей и песком, устроил бы засаду. Но – никого вообще. Над хвоей и за ней возвышается альпийская горка, засаженная бледно-фиолетовым вереском – маме бы понравилось, она любит цветы…
Любила!..
По горке, по руслу, выложенному из песчаника, струился ручеек, впадая, очевидно, в бассейн, который загораживали кадки с вечнозелеными насаждениями. Обнаружив в бассейне вуалехвостов, Иван не удивился бы.
Послышался странный шум.
– Огонь, ага, по моей команде. – Мамонтенок напомнил, кто тут старший.
Из-за угла показалась тележка на роликах, застеленная накрахмаленной простыней, свисающей чуть ли не до пола. Тележку перед собой толкала медсестра, и делала она это столь спокойно и обыденно, что впору было усомниться в реальности происходящего: нет выстрелов и трупов, все идет своим чередом, и не воет сирена. Иван убрал палец со спуска, чтобы не выстрелить случайно, из-за нервов.
Лицо девушки до самых глаз прикрывал респиратор. И было в ее движениях, в ее внешности что-то неуловимо знакомое. Проследовав мимо, она каркнула:
– Люкс пятый. Дальше справа, вход уже свободный.
– Спасибо, Эльвирочка. – Голографическая маска на лице Тарсуса изобразила улыбку.
Легкий кивок в ответ.
Из-под простыни высунулась противная кибокошка породы сфинкс. Зашипев, она замахнулась лапой на Жукова-младшего, хотя их разделяло пяток метров. На спине у нее и на животе не хватало кожи, и потому виднелись провода и микросхемы. Мамонтенок починил свою кибернетическую игрушку, смекнул Иван. Ей бы пересадить кожу, сделанную матрикатором с первого этажа, – и не отличишь от настоящего животного.
Подпольщики в больнице плотно обосновались, комплексно. Чуть ли не всю станцию метро сюда перетащили…
Он первым зашагал к пятому люксу, который, должно быть, за углом. Если киборг, оставленный позади, и возмутился его самостоятельностью, то не вслух. Ему бы приструнить нахального союзника, а он…
Иван понял, что в него стреляют – бесшумно, конечно, – лишь когда Мамонтенок сшиб его на пол. Молча сшиб, не утруждая себя речами, не забывая долбить в ответ на поражение. Стреляли сразу с двух сторон – от альпийской горки, а заодно из туалета, привлекающего внимание вовсе не соответствующими буквами, но вспышками автоматных очередей.
Киборг прикрыл Ивана собой, чем спас от гибели. Пули рикошетили от широкой спины Мамонтенка и дырявили искусственную плоть, перебивали маслопроводы, путались в проводах и разбивали вдребезги микросхемы…
Союзника-то киборг прикрыл, а вот Эльвиру, девушку, из-за которой дезертировал, защитить не сумел. Она умерла мгновенно. Иван понял, что все кончено, увидев ее лежащей на полу в луже крови. Огнестрельное ранение в голову: пуля вошла в затылок, от лица мало что осталось…
Мамонтенок захрипел, дернулся встать, но Тарсус крикнул, что приказ и надо защитить парня любой ценой, и киборг – огромный, страшный – осел, вновь стал живой еще крепостью, прикрывающей Жукова-младшего от огня противника. Но кое-что Мамонтенок все же мог сделать.
Из-под простыни метнулось по коридору крохотное тельце, вскочило на ель, уходя от веера пуль, и оттуда уже, шипя, накинулось на милиционера. Тельце сумело когтистой лапой зацепить забрало, поднять… Как же кричал, визжал даже слуга закона, когда кибокошка выцарапала ему глаза, оторвала нос, откусила губы и лишь потом, сжалившись, перегрызла горло.
Не скучал и Тарсус. Двух очередей ему хватило, чтобы подавить огневую точку в сортире. Еще одного милиционера – мента паршивого! – Иван завалил лично, без малейшего сожаления: этот ублюдок кинулся на выручку товарищу, методично уничтожаемому кошкой. В общем, срезал его на раз, как в симуляторе.
Можно ли обойтись без гибели ни в чем не повинных граждан, исполняющих свой долг? Теперь Жуков-младший знал ответ на этот непростой вроде бы вопрос.
Нельзя. Тебя убивают – убивай и ты.
Нельзя. Они исполняют свой долг, стреляя в человека, который лично им никак не навредил. Так почему, защищая свою жизнь, ты сомневаешься?!
И потому – можно и нужно стрелять первым.
Можно и нужно убирать с пути тех, кто мешает тебе.
Иначе чужая пуля ударит тебе в затылок, выплеснув в воздух твой мозг вместе с лицом.
– Стой! Куда?! – Киборг попытался схватить Ивана, но не тут-то было.
Подбежав поближе к распростертому телу мента, как всегда в симуляторе, Жуков-младший сделал контрольный выстрел. К черту чувства, эмоции долой, его так учили ветераны, так велели поступать преподаватели в погонах. Не хватает еще подставить спину недобитому врагу. Распахнуть, значит, объятия, шагая к отцу, – и рухнуть перед ним с раздробленным позвоночником и дырой в легких? Ну уж нет. Иван не перса добил, не человека даже, а лютую, смертельно опасную тварь.
Зашипев, кошка отпрыгнула. Иван выстрелил и в ее добычу. Тарсус занялся аналогичной процедурой в туалете. У умных людей мысли – и поступки! – схожи.
Террорист Иван Жуков обязан поступать соответственно своему статусу.
– Мамонтенок, ты как? – Он старался не смотреть на киборга, Эльвиру тоже не разглядывал.
Сирена выла все громче. Закончив в сортире, Тарсус поднял автомат и трижды жахнул одиночными, безошибочно обнаружив и уничтожив динамики, вмонтированные в потолок. Стало тише. Значительно тише. Настолько, что Иван услышал топот на лестнице, к которой сразу же метнулся.
Вовремя – показались фигуры в ментовской форме.
Он дал по ним очередь чуть ли не в упор. Попал, конечно. Просто не мог не попасть. Бронежилеты не особенно помогли на расстоянии метров шесть. Еще очередь.
На лестнице матерились, кричали, плакали, но о том, чтобы продолжить восхождение, речи больше не шло.
Тарсус склонился над Мамонтенком, из которого слишком уж обильно, смешиваясь с кровью, текло масло. Подпольщик в черном помог киборгу добраться до трупа возлюбленной, и теперь, подхватив фигурку в униформе монашки-медсестры, Мамонтенок баюкал ее, издавая горловые звуки ларингофоном – он так рыдал. Его оптика втянулась под кустистую бровь, киборг ослеп от горя.
– Там, – махнул рукой Жуков-младший, обращаясь к Тарсусу, – еще менты, много… Остановил вроде. Надолго ли?
Тарсус кивнул – понял, что ситуация аховая. Погладил Мамонтенка по плечу, сказал:
– Мы уходим. Прощай.
Киборг проревел нечто невнятное, положил Эльвиру на пол. Он попытался встать – не получилось.
Иван хотел помочь, поднять, понимая, что это ничего не изменит, не сумеет он оторвать такую массу от горизонтали. Да что там он – ни один человек вообще… Но ведь так правильно, ведь своих нельзя оставлять. А Мамонтенок – свой. Эта тупая железяка спасла Ивану жизнь, он в долгу и…
– Маршал, оставь его.
– Что?.. Оставить?! Да это же Мамонтенок!
– Маршал, я знаю, кто это. Лучше тебя знаю. Но нельзя терять времени, и у тебя… у нас есть цель. А Мамонтенок… он сам справится.
Иван уставился на Тарсуса так, будто впервые видел. Да что он несет вообще?!
– Маршал, не унижай его сочувствием. В подполье так принято: раненых не забираем, они сами спасаются или кончают жизнь самоубийством, чтобы не выдать всех нас.
Схватив Жукова-младшего за запястье и сжав так, что кости затрещали, Мамонтенок прошипел почти как его чертова кошка:
– Все союзники – сволочи, ага. И ты сволочь! Ненавижу тебя! Всех вас… Но пусть все будет не напрасно. Все вообще: я, она… Пообещай мне, сволочь!
Иван кивнул. Суставчатые пальцы разжались.
Пусть все будет не напрасно.
Они помогли Мамонтенку сесть лицом ко входу на этаж. Собранные трофейные автоматы и магазины Тарсус положил перед ним. Молча положил. Слова больше не нужны…
Свернув за угол, побежали так быстро, как могли.
С этажа, похоже, спешно эвакуировали персонал и пациентов – тут и там валялись забытые вещи: белый халат, на который в спешке наступили, оставив отпечаток подошвы, неоткрытый еще пакет с бахилами, дамская сумочка из дерматина с серебристыми пластиковыми вставками…
Пятый люкс, справа, вход свободный, как сказала Эльвира перед смертью.
Вот он, люкс этот. Обычная дверь. Здесь, в больнице, сотни таких. На табличке – медном отполированном ромбике – цифра «5».
Тарсус преградил дорогу рукой:
– Маршал, ты что, в таком виде войдешь?
– А что? – Лицо горело пламенем. Это из-за пореза скальпелем, решил Иван, перед смертью святоша удружил. Рана вроде не кровоточила больше, ерундовая, но лицо жгло, словно в него тыкали искрящими бенгальскими огнями.
– А то. – Тарсус поднял с пола дамскую сумочку и вытащил из нее круглое зеркальце. – Полюбуйся.
Собственное отражение Ивану не понравилось. Отец Серафим мало того что порезал ему мордаху, и запекшаяся кровь с грядущим шрамом привлекательности не добавляли, так еще толстяк умудрился сшибить с челюсти голопроектор, один из нескольких, призванных создать новый образ террористу № 1. Голограмма-то и порез, и кровь должна была скрыть. Увы, у Жукова-младшего теперь одна половина лица – новая, заданная Тарсусом, но при этом расплывчатая и мерцающая, а вторая – родная, с голубым глазом.
– Черт!
– И не говори, Маршал, паскудно выглядишь. Вряд ли папаша тебе такому обрадуется. И жжет небось?
Иван кивнул.
– Не просто так ведь мерцает. Система восполняет потерю. Оставшиеся проекторы, работая на пределе, греются – и обжигают кожу. – Перс сорвал с лица Ивана аппаратуру, сунул в карман на животе.
– Ты тоже хреново выглядишь.
– Есть такое дело. Хотел спасти задницу одному засранцу. Пробежался по воздуховоду – там ведь широко, проспект, поэтому мясо драть о ржавый металл не пришлось, сам понимаешь… Чего стоишь, Маршал? Давай уже!
Постучав чуть ниже таблички, Жуков-младший прислушался.
Никакой реакции.
– Готов? – шепнул Тарсус и, дождавшись кивка, ногой ударил в дверь.
Только она приоткрылась, Иван кувыркнулся в палату, ожидая нарваться на засаду – уж он-то поставил бы парочку бойцов у лежбища опального министра. Не закончив еще движение, засек, как пули выбивают из дверей куски прессованных опилок, как следом за ним, неумолимо приближаясь, вырываются из серого ковролина клочья и взлетают над полом. Но догнать его пули не успели. Тарсус, проникший в палату сразу после Ивана, оказался проворнее: двух очередей хватило, чтоб отправить на тот свет двоих же ментов, а себе довесить еще чуток смертных грехов.
Все тело болело, ожоги на лице не давали покоя, простреленный бок, нога… И съесть бы что-нибудь. Тут такое творится, такое, а ему бутерброд подавай! Жуков-младший поднялся. Он в палате отца, он сумел.
Первое, что бросилось в глаза, – сам отец.
Его сильный, смелый отец. Большой, мускулистый, способный пальцем вбить в столешницу гвоздь. Сейчас, глядя на него, не верилось, что он поднесет пустую ложку ко рту. Сколько Иван его не видел? Всего ведь ничего, а Владлен Жуков за это время уменьшился вдвое!
Вдвое!
Что с ним делали, почему так?! Разглядывая то, что осталось от отца, Иван сжал кулаки. Вместо мощных мускулистых отцовских рук – кости, обтянутые дряблой кожей со вздутыми венами. И кожа на лице – как на барабане.
Владлен Жуков лежал на кровати, застеленной простыней из тонкого эластичного пенопласта. Его не потрудились укрыть, он был совершенно обнажен. Иван испуганно отвел взгляд от родительских гениталий. Господи, а ноги-то – как палки, коленные суставы толще… Отца будто высушили, оставив минимум влаги, чтобы продолжал страдать.
Тарсус рядом громко сглотнул.
Жуков-младший взглянул в лицо Жукову-старшему. Словно с размаху в прорубь – окунулся в глаза, наполненные мутной ледяной тоской, болью и безнадежностью. В груди заклокотало, рыдания смешались с рыком ярости, истерика – с неимоверной злобой. В зрачки словно плеснули алой краской. Иван ненавидел весь мир, эту мерзкую подлую страну, населенную фальшивыми героями, предающими друзей. Он себя ненавидел за то, что так долго добирался к отцу. А Тарсуса – за то, что помог добраться и увидеть все это.
– Здравствуй, сынок. – Голос Владлена Жукова не изменился, не треснул, не потускнел. Отец говорил, как обычно, четко и в меру громко. Голос – единственное, что в нем осталось прежним. – Я знал, что ты придешь меня проведать.
Палата большая, отметил про себя Иван. На отца смотреть было больно, потому-то и вертел головой. Белая палата. Стены белые, сметанные, подвесной потолок – тоже. На огромном дисплее, заменившем окно, сыпал снег, прямо настоящая зима, о которой Жуков-младший столько слышал от матери, но которую никогда не видел, потому что в Москве всегда весна, труд, май, а снег бывает лишь под Новый год. И – удивительно! – с экрана даже сквозило, настолько иллюзия была реальной.
– Чего же ты молчишь, сынок?
Над кроватью аркой нависали десятки – сотни! – приборов с дисплеями, на которых отражались разноцветные нити диаграмм, с циферблатами и стрелками, хромированные и пластиковые, керамические, оплетенные проводами и вообще без кожухов.
Черепную коробку отца вскрыли. Иван вновь отвел взгляд. Одно дело – увидеть член родителя, а другое… Кость заменил прозрачный пластик с разъемами, из которых торчали пучки проводов и еще нечто светло-зеленое, вроде пластиковой сетки, что-то очень сложное, предназначенное…
Для чего?
Зачем все это сделали с отцом?!
– Отец… – Жуков-младший боялся, что не сдержится, разрыдается, как пятилетняя девчонка. – Потом поговорим. Сейчас надо выбраться отсюда.
Владлен Жуков улыбнулся.
От улыбки той едва не подкосились ноги. Представьте: вам подмигнула сама смерть. Смерть в обличье человека, который знает, что осталось ему чуть-чуть и не спасти его никак. Но знание это не помогает смириться с неизбежным. Он не хочет умирать. Всеми силами, дыханием, током крови борется он, пытаясь гибель свою предотвратить – не отсрочить, а победить! И при этом все же знает, знает, черт побери, что обречен!
Лучше уж сразу – короткую очередь в грудь.
Перед глазами вспыхнуло: мама падает в кресло, алые пятна, мама…
И вновь четко, в меру громко:
– Сынок, мне не подняться. От головы, сам видишь, мало что осталось. Моя центральная нервная система подсоединена к мнемокатору. Это устройство взламывает память, высасывает из меня все, что дорого. Я уже не помню, как впервые взял тебя на руки.
– А как учил меня читать?
– Этого мне тоже не оставили.
– А как познакомился с мамой? А как мы собирали железную дорогу? А как мультики смотрели вместе, обнявшись и укрывшись пледом? А…
Владлен Жуков молчал. И это молчание было красноречивее всех слов, всех слез и проклятий.
– Надо уходить отсюда. Мы еще сумеем прорваться, пусть даже они оцепили здание. Скоро пойдут на штурм. Мы справимся с осназом, мы сумеем! У меня есть друг, Тарсус, он сильный, он… – Иван говорил и говорил, не в силах остановиться. И он хотел, очень хотел поверить себе.
– Сынок, отсоединишь меня от мнемокатора – и я тотчас умру. Такой вот постельный режим. Меня убивает то, без чего мне уже не выжить. – Отец замолчал, затем перевел взгляд на Тарсуса. – Эй, перс, выйди-ка вон.
Повесив на плечо автомат, подпольщик скрестил руки на груди, но и только.
– Будь добр. – Иван тронул его за плечо. – Пожалуйста.
Нельзя и мысли допустить, что все напрасно. Надо лишь уговорить отца. Ну должен же быть какой-то выход!..
Они остались одни, и отец попросил выслушать его, не перебивая.
У него забрали память о самом прекрасном, что было в жизни, и тем мерзостнее ему представляется то, что было сделано во имя Революции. Он, Владлен Жуков, действительно выступил против режима. Не против Председателя – актера, куклы, но против власти элиты. Почему он это сделал? Да потому, что страна катится в никуда. В экономике, во всех сферах вообще в лучшем случае – ничем не подкрепленный оптимизм! – стагнация. За поясом выжженной земли соседи давно уже опередили Союз во всем, в чем только можно, – в культуре, в науке…
– Представляешь, сынок, Китай построил на Луне два купольных города…
Слова отца доносились словно бы издалека. Личная картина мира Жукова-младшего с недавних пор существенно изменилась. Аксиомы превратились в эфемерные пустышки. Но то, что говорил отец… Это же вообще ни в какие ворота! Владлен Жуков – предатель?! Так, значит, наказание заслужено, и получается, Гурген Бадоев – не предатель, но герой, выявивший врага народа?!
Настоящего врага, а не придуманного СМИ.
В меру громко, четко:
– Дешевая низкосортная продукция Союза, производимая трудовыми лагерями, еще пользуется спросом на внешнем рынке. Но спрос падает. Особенно это заметно стало в последние годы. Да и главное достояние страны – восстанавливаемые ресурсы – восполняется не так, как бы того хотелось элите. Несмотря на пропаганду и всяческие поощрения, среди рабов назрел демографический кризис. Смертность в лагерях удручающе велика из-за ужасной экологии и условий труда, почти во всех семьях по одному ребенку, да и то лишь половина из этих детей доживают до совершеннолетия…
Лагеря? Рабы? Кризис? Слова эти отскакивали от Ивана, не оставляя на поверхности души ни единой зазубрины. Он не понимал их смысла. Да и не хотел вникать. Владлен Жуков – предатель. Бадоев – герой. Только это имело значение.
– Перемены нужны прямо сейчас. Завтра будет поздно. Я не задумывался раньше об этом, но потом… У меня же есть ты, сынок. Тебе жить завтра. Тебе и моим внукам. Не хочу, чтобы вы окунулись в то дерьмо, в котором столько лет барахтаемся мы. Я говорю о Революции…
Речи отца раздражали.
Революция – дерьмо?! Как такое вообще могло прийти ему в голову?! Это, наверное, из-за того, что ему вскрыли череп, эти провода, сетки… Жуков-младший привык безоговорочно верить Жукову-старшему. Но то, что говорит отец, противоречит всему, что делало Ивана собой, – его мировоззрению, воспитанию. Одно дело – узнать, что в самой счастливой стране возможна ложь, что тут запросто преследуют ни в чем не повинного гражданина, а иное – отринуть саму основу, отказаться от воздуха, которым дышишь. Ведь что тогда? Повиснуть в вакууме, задохнуться? Сойти с ума? Всю жизнь отец учил Ивана, что лучше страны, чем Союз, нет, что Революция – самое прекрасное, что случилось здесь. А теперь он говорит обратное.
Чему верить?!
– Сынок, тебе нелегко это принять. И не надо. Просто слушай, поймешь потом. Не ломай себе голову прямо сейчас. Мы… мы утопили страну в крови и дерьме, а потом, чтобы самим не утонуть в зловонной жиже, выжгли ее радиацией, изнасиловали, заразив, как триппером, лучевой болезнью.
У Владлена Жукова половины черепа не хватает. Он просто сошел с ума. Это единственное объяснение всему.
– Мои соратники не успели предупредить меня об аресте. Слава богу, сынок, тебя не оказалось дома, когда явилась группа захвата. Правда, потом…
Отец беспокоится о нем. Даже сейчас, когда от него мало что осталось, с раскуроченной головой, не способный встать с постели, он думает о сыне, переживает. Потому что любит. Ведь это же отец! Как Иван вообще мог думать о нем плохо?! Это отец! Это же папа!
Нужно вытащить его отсюда. Не важно как, не считаясь с жертвами. Если надо – шагая по трупам. Главное – вытащить! Остальное потом.
– Отец, надо уходить. Давай попробуем отключить тебя.
Иван подошел к здоровенному стальному ящику справа от кровати, над которым торчал дисплей и к которому вели чуть ли не все пучки проводов, что выходили из арки над обнаженным ссохшимся телом. Похоже на пульт управления.
– Маршал, поторопись, – донеслось из-за двери. – Смотри, как все весело.
Зиму на «окне» сменила рябь, включился новостной блок. Это Тарсус организовал эфир с помощью своего чудо-коммуникатора. О том, что Поликлинику № 1 захватили террористы, уже известно было всему Союзу. Стоя у ворот с надписью «Добро пожаловать!» и поднеся к напудренной роже микрофон, журналист гневно обличал Госдеп США, «подсылающий своих наймитов в процветающую нашу страну». Позади него в небе над больницей кружили вертолеты-беспилотники. Их операторы высматривали хоть что-то похожее на врага народа, дабы уничтожить скверну очищающим огнем автоматических пушек.
– Сынок, у нас мало времени.
– Верно, нам надо…
– Не перебивай. И не возражай. Это моя последняя – предсмертная – воля. Нет, просьба. Ты сделаешь, как я прошу?
В горле застрял ком. Здоровенный – ни туда ни сюда. И потому Жуков-младший просто кивнул.
– Спасибо, сынок. Мне доводилось не только лежать в мнемокаторе, но самому сюда людей укладывать… Надень вон ту штуковину. – Отец указал на шлем, прищелкнутый к пульту управления. Этот головной убор очень походил на милицейский. Только не черный, а белый, и забрало не матовое, а блестящее.
Разобравшись с крепежом, Иван едва не уронил шлем. Тот оказался неожиданно увесистым, килограммов двадцать, не меньше. К макушке вел толстый – в руку толщиной – кабель в белой, приятной на ощупь изоляции.
– Активируй его сначала. Там есть сзади, посмотри.
На затылочной части шлема была изображена пиктограмма: черный череп, пронзенный красной молнией, точно сердце стрелой. И крохотные буковки: «Синхронизация». Пожав плечами, Иван ткнул в пиктограмму пальцем – и едва не уронил белую сферу, внезапно завибрировавшую. От отца указаний больше не поступало, поэтому он просто надел шлем – тот хорошо сел, удобно, хотя, наверное, тяжело такую дуру на голове таскать. А вибрацию можно принять за приятный легкий массаж.
– Сынок, запусти виртуальную панель с блока. Синхронизацию на максимум, режим кодированный. Ну и подтверди все.
На стальном кубе хватало пиктограмм, невыразительных, нарисованных по трафарету бледно-голубой краской. С третьей попытки перед Иваном повисла в воздухе голограмма с множеством окон. Погоняв их пассами рук, он нашел нужные, выставил параметры.
– Меня уже не спасти, сынок. А вот ты еще можешь… Ты отомстишь им всем. И спасешь страну. – Сказано было тихо и невнятно, будто силы оставили отца, будто последние крохи себя он истратил на общение с сыном. – Еще не все потеряно. Есть шанс. Ты сделаешь это. Будет больно. Настоящие поступки всегда совершаются через боль, через «не хочу», вопреки всему.
Владлен Жуков замолчал, глаза его закрылись.
Ивана затрясло. Перед лицом возникло призрачное «окно».
«Подтвердить. Да. Нет. Отмена».
Взмах рукой: «Да».
И щелчок, будто переключили рубильник.
Это было последнее, что Иван услышал, перед тем как белая пелена поглотила его.

* * *

Лимузин в сопровождении кортежа охраны мчал по Москве. В салоне пахло кожей и лосьоном после бритья. В одной руке у Гургена Алановича была бутылка коньяка, в другой – коммуникатор. Рядом на кресле валялся маленький, похожий на игрушку автомат.
У Лали тоже есть коммуникатор, но нет ни бутылки, ни оружия. Она смотрит репортаж о том, как террористы захватили Поликлинику № 1.
Неужели Ванька жив? Сердце ее радостно трепетало, не опасаясь от волнения остановиться навек. Точно, он! Она ведь рассказала, где содержат Владлена Жукова, вот он и отправился на выручку! Ванька такой, он смелый, ничего не боится, никого не оставит в беде! Он жив! Не погиб на крыше! Лали знала. Чувствовала.
Отец постоянно разговаривал с кем-то, отдавал приказы. Он связался уже с министром внутренних дел и министром обороны. У него особые полномочия от Первого, он командует парадом. Так и орал, брызжа слюной на экран коммуникатора: «Я командую парадом, понял?!! Надо будет – маршировать тебя заставлю!!! Лично!!!»
Он еще много чего говорил и кричал. Больше кричал, чем говорил. В присутствии Лали Гурген Аланович обычно сдерживался, но не сегодня. Ту улицу перекрыть, орал он, этот проспект тоже, дворы оцепить, всех впускать, никого не выпускать. Хотел еще танки подогнать, артиллерию, но министр обороны убедил-таки не делать этого. И уговорил не наносить ракетный удар по больнице, не Революция же. Отец включил громкую связь, так что Лали все слышала.
Ванька в больнице как в западне. Отец обложил его со всех сторон. И получается, именно Лали заманила туда Ваньку. На глазах слезы. Сердце то частит, то замирает.
Она одна во всем виновата. А значит, надо что-то сделать. Как-то остановить отца.
Лимузин несся к сложному перекрестку, где движение всегда оживленное. Пересечение проспектов Героев Революции и Мирного Неба. Решение само пришло в голову.
Пока Бадоев, багровея лицом, кричал на очередного нерасторопного подчиненного, Лали потянулась к игрушке. Если бы сама не видела, как отец этой штуковиной убил человека, ни за что не поверила бы…
– Свет моих очей, что ты делаешь? – Он заметил ее осторожное движение. Его личный девайс, сделанный в единственном экземпляре, по спецзаказу, приглушенно трещал чужим, захлебывающимся от ужаса голосом.
– Можно посмотреть? – Она виновато улыбнулась.
– Нет.
– Но я хочу…
– Нет. – Отец потянулся за автоматом, но Лали оказалась быстрее, выхватила оружие у него из-под растопыренных пальцев, которые тут же впились ей в предплечье, сжали, вот-вот сломают тонкие кости.
Нельзя плакать, и автомат отдавать нельзя. Сердцу стало тесно в груди, кровь пульсировала в висках.
Кулачком своим Лали изо всех сил ударила по волосатой руке.
Не столько от боли, сколько от удивления отец разжал пальцы – и тотчас дочь навела автомат на него. Конечно же она не причинит отцу вреда. Ни за что! Ни при каких обстоятельствах не выстрелит! Даже если небо упадет на землю, даже… Никогда этого не сделает. Но сейчас нельзя допустить, чтобы отец это понял.
Собственный голос показался ей ненатуральным, будто включили запись диктофона:
– Вели остановиться.
Лимузин замер посреди перекрестка. Затормозил и весь кортеж, ожидая особых распоряжений. Вмиг образовалась пробка. И с каждым толчком сердца, с каждой долей секунды она все разрасталась. Это хорошо, очень хорошо.
– Вели разблокировать дверь.
– Но, свет моих очей, ты же не…
– Повторять не буду. – Голос чужой. Это не Лали говорила, что вы. Она же не умеет так!
– Свет моих очей, только не нервничай. Тебе вредно нервничать, тебе…
Дверца распахнулась. Хорошо. Уже почти отлично.
– Отдай коммуникатор.
– Но доченька! – И все же он протянул свой девайс, трещащий без умолку.
В глазах у отца был страх. И это почему-то напугало Лали больше всего.
Она выскочила из лимузина. Сотни – тысячи! – союзников, запертых в разноцветных электрокарах, изумленно таращились на нее. Не каждый день увидишь дочь министра восстанавливаемых ресурсов посреди перекрестка с автоматом в руках. Лавируя между машинами – пробке нет конца и края – она что было духу бежала прочь. Надо уничтожить коммуникатор отца, с которого отдаются приказы. Без коммуникатора отец не скоординирует своих цепных псов. Не сможет нанести ракетный удар по больнице, если доводы министра обороны покажутся неубедительными.
Уничтожить коммуникатор – вот что Лали должна сделать прямо сейчас.
Она остановилась у светло-розового кара, в котором, испуганно моргая, скукожилась молодая женщина: русые волосы завитушками, пальцы побелели на оплетке руля. На заднем сиденье – специальное креслице. В креслице – ребенок, девочка. Улыбнувшись Лали, малютка забавно взмахнула крохотными ручками.
Лали улыбнулась в ответ. И уронила на асфальт коммуникатор отца. Навела на него игрушечный – никак не могла избавиться от этого ощущения – автомат. Прищурившись, как учили на военной кафедре, прицелилась. Каждый союзник, независимо от пола, должен уметь защищать Родину. Палец на спуск – и…
И ничего!
Действительно игрушка?!
Лишь секунду спустя девушка сообразила, что надо было снять с предохранителя, а потом уже дергать спуск. Какая она глупая! Не отрывая ладонь от рукоятки, чуть повести вверх указательным пальцем, толкнуть черный рычаг из рессорной стали…
От боли потемнело в глазах. Лали вскрикнула. Указательный палец выгнуло под неестественным углом. Сломан. А главное – из руки загадочным образом исчез автомат. Лишь через мгновение ее окатило смрадом жженого синтетического табака.
Попытавшись растоптать коммуникатор отца, Лали занесла над ним ногу – и тут же врезалась в розовый кар, заставив женщину за рулем чуть ли не сползти под кресло, а ребенка заплакать. Так бесцеремонно с дочерью министра никто и никогда не обращался.
– Не надо, – сначала услышала она, а потом увидела уродливую рожу, сверху вниз пересеченную рваным шрамом. – Ему  все равно не поможете, а себе навредите…
Когда, запыхавшись, прибежал отец, окруженный молчаливыми бесстрастными секьюрити, Серпень – так звали урода со шрамом – протянул ему коммуникатор и криво ухмыльнулся:
– Вашей дочери срочно нужна помощь спецов Поликлиники номер один.
И минуты не прошло, как Лали, отец и Серпень забрались в вертолет, зависший над пробкой. Для этого им понадобилось влезть на розовый электрокар. Под отцом пластиковая крыша треснула.
Лали мысленно попросила прощения у маленькой девочки и ее мамы.
Устроившись на сиденье, Гурген Бадоев скомандовал:
– Штурмуйте больницу.

* * *

– Маршал, да приди уже в себя! Уходить надо! – проорал в ухо Тарсус.
Белого шлема на голове Ивана не было, он висел на толстом кабеле у самого пола. Из носа текло. Мазнул ладонью, глянул – все красное. Как водится в таких случаях, запрокинул голову – и едва не потерял сознание: перед глазами поплыло, закружилось, сворачиваясь спиралью.
– Что? А отец? Я без отца… – Иван осекся.
Даже слепой увидел бы, что Владлен Жуков мертв. Труп. Его больше нет с нами, отбыл на дирижабле к Господу Богу и архангелам. Ну, или чуть ниже, если верить тому, что он наговорил перед смертью. Из глаз, изо рта и ушей отца струилась кровь, багровые ручьи сливались в реки, реки образовывали озера прямо на простыне, которая не промокала.
Тело Ивана безотносительно к мозгу решило действовать на свое усмотрение. Оно кинулось к трупу, словно рассчитывая оживить его одним лишь присутствием на кровати рядом. Тело изгваздалось в крови отца, тело вцепилось в мумию, в которой разум отказывался признавать гордого и сильного Героя Революции. Пульса не было, сердце Владлена Жукова не билось, легкие не требовали воздушной смеси.
– Ты ничего не мог сделать. – Тарсус подошел ближе. – Мозг министра был поврежден дознавателями.
Иван сполз на пол, прижал колени к груди, обхватил их руками.
Отца больше нет.
Больше нет.
Нет…
Как дальше жить? Что делать?..
Только он задал себе этот вопрос, как четко услышал голос Жукова-старшего: «Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов».
– Что? – Иван вскочил, кинулся к отцу в надежде, что он очнулся, что самый-самый родной человек не умер, просто так показалось…
Увы, труп не стал живее.
– Ты это слышал?
– Что слышал? – Тарсус глядел на Ивана с подозрением.
– Ну, про Хортицкую трудовую зону?
Лицо подпольщика – все еще под голограммой-маской – ясно отражало ход его мыслей: нет, ничего он не слышал и теперь считает, что у союзника как минимум слуховые галлюцинации на почве стресса.
«Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов, – настойчиво повторили голосом отца. А потом, чуть помедлив, добавили: – Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно».
Ладони сами легли на уши, прижали их до боли к черепу, едва не расплющили.
Сапог.
Лицо.
Вечно.
Голос отца в голове – как навязчивая мелодия новомодного хита, которую напеваешь целый день. «Тру-ля-ля, тру-ля-ля, Председатель нас ведет! Тру-ля-ля, тру-ля-ля, смело мы за ним идем!» И надоела песенка, а врезалась в мозг так, что не выкинешь, как ни пытайся.
Родительский голос мешал сосредоточиться на том, что творилось вокруг. Это бормотание меж висков не позволяло оплакать утрату, потому что нельзя скорбеть о том, кто разговаривает с тобой, кто поселился у тебя под черепушкой.
– Маршал, – донеслось издалека, из другой, наверное, галактики, – если мы прямо сейчас…
Отец – мертвый отец, поселившийся между затылком и лбом, – перебил:
«Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов».
– Маршал, мне что, тебя опять на собственном горбу…
«Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог…»
И если первая реплика похожа на адрес, прикинул Иван, то вторая… Он поднялся, взял руку отца – такую непривычно худую – и поклялся отомстить. Себя не слышал – бубнеж о Хортицкой зоне и сапоге вытеснял собой все шумы.
– Тарсус, надо бы встретиться с твоим начальством.
– Ты не о том думаешь, Маршал! Если мы прямо сейчас…
– Надо встретиться с твоим начальством.
Есть надежда, что у начальства Тарсуса налажена связь с трудовыми лагерями и верхушкой подполья. Жуков-младший – Жуков-единственный! – почему-то был уверен, что ему крайне важно попасть в одну конкретную спецшарашку.
– Тарсус, а Хортица – это где?

Глава 7
Номер для новобрачных

Усы насквозь промокли от пота. Майор поднял забрало, а затем вообще снял бронированный головной убор. Не нравилось ему – слишком жарко, кожа на затылке должна дышать.
Под каблуком хрустнуло зеркальце. Майор присел и, поставив шлем, осторожно заглянул в дамскую сумочку, что валялась на полу, ткнул внутрь глушителем «калаша». Яркие цилиндрики – помада, упаковка влажных салфеток, упаковка прокладок, какая-то дребедень… Ничего интересного. Он, как говорится, «много лет в этом бизнесе». По всему Союзу покатался, стрелял чаще, чем ложку ко рту подносил, поэтому много чего умеет-знает – и таких вот сумочек, начиненных тротилом, тоже повидал немало. И чемоданчиков. И с плюшевыми мишками в руках маленьких девочек, которым под платьица папы-мамы надевали пояса шахидов…
Но тут все чисто. Стерильно, как в больнице. Трупы не в счет. Правда, немного напрягает то, что цель вне зоны видимости. Поливать все перед собой разрывными пулями смысла нет.
Пока что нет.
Прежде чем подняться сюда, майор и его бойцы изучили записи видеокамер, убедились, что террористов всего двое. Судя по показаниям свидетелей, они следовали определенному маршруту, совпадающему с вводными данными по операции.
И вот она – нужная дверь.
За ней опасные преступники.
Враги народа.

* * *

В коридоре стало тихо-тихо. Значит, идут последние приготовления, бойцы переговариваются знаками. Вот-вот в палату ворвется осназ. Отсчет пошел на секунды.
Надо как-то выбираться отсюда. Но мыслей по поводу не было вообще. К тому же Маршал скис после смерти отца. Ему что-то слышалось, а интерес к жизни вернуло лишь обещание Тарсуса устроить ему ужин при свечах со своим таинственным начальством.
– Слушай, выруби ты новости, – попросил вдруг Маршал. – Надоели. Верни зиму. Пусть опять ветерок подует.
– Какой еще ветерок? – Тарсус метнулся к огромному, в полстены, дисплею и ощутил движение воздуха.
Неужели?..
Нужно время. Нужно отвлечь осназ. Он заорал во всю мощь легких:
– Не входить! Иначе я подорву все здание! У меня взрывчатки – пол-Москвы снесет до фундамента! Подорву на хрен все!
В коридоре послышался шум – похоже, осназ отошел. Затрещала рация. Пока свяжутся со своим руководством, пока генералы, или кто там у них за главного, почешут плеши… В общем, минутка-другая теперь есть.
Поднатужившись чуть, Тарсус содрал дисплей вместе с креплениями и довольно хмыкнул. Не ошибся – за окном виртуальным обнаружилось окно реальное. Вот только вид из него был не очень-то приличествующий ВИП-палате – стена соседнего корпуса. Поэтому его и заменили на морозную свежесть, а настоящая свежесть образовалась позже, вместе с щелью в раме, через которую сквозило.
Дальше – просто. Открыть окно. Загрузить на себя Маршала – не впервой, процедура отработана. На присосках спуститься на пару этажей по стене. Выбрать ментовские трупы поприличнее, чтобы форма поменьше кровью была заляпана. Переодеться. Дождаться суеты наверху – осназ ведь все равно ворвется в палату: либо сразу получит приказ действовать, либо сначала безответно попытается начать переговоры, без разницы. Тогда начнется и внизу суета – в здание ворвутся подразделения попроще. Вот с простыми и надо бы смешаться, закосить под своих. Потом выйти из Поликлиники № 1 и улизнуть. А потом…
Потом не было.
Потому что незаметно улизнуть не получилось.
Ну кто мог подумать, что в милицейском шлеме Маршалу станет плохо?

* * *

Панцеры с патрульными на броне быстро откатили в стороны, освободив место. Поднимая пыль, вертолет приземлился прямо на двойную сплошную.
У ворот больницы и везде вокруг было не протолкнуться от военной техники. Вооруженные автоматами и снайперскими винтовками бойцы нервно перетаптывались, курил мужчина с мегафонами в руках, очередной автобус телевизионщиков – американский, что ли? – отчаянно сигналил, требуя пропустить его…
У Лали разболелось сердце – сильнее, чем сломанный палец, распухший и посиневший. Это она сюда заманила Ваньку. Ему никак не выбраться из этой западни.
Лопасти еще вращались, а дверца уже распахнулась, Серпень подал девушке руку, но она демонстративно не заметила помощи, выбралась сама. Отца тут же окружили десятки людей, которые ждали от него решений и приказов. Лали поняла из их выкриков, что у террористов есть взрывчатка, быть может, даже тактический ядерный фугас, и вообще они угрожают взорвать всю Москву, по иной версии – только Новый Кремль. Кто-то пятнистый и в фуражке, правда, утверждал, что террористы готовят покушение на самого Председателя.
Лали стало смешно. Неужели Ванька сумел напугать всех этих напыщенных мужчин в погонах, чья работа – убивать и посылать на смерть? И гордость за Ваньку она тоже испытала – значит, жив еще, борется, он не дастся им в руки.
И вдруг его лицо мелькнуло в толпе.
Лали моргнула. Быть этого не могло – показалось, конечно. И все-таки она внимательнее принялась следить за суетой, царившей вокруг…
Сердце тревожно забилось. Она не ошиблась, не обозналась! Это же Ванька! Он сумел выскользнуть из больницы! Сумел всех одурачить! И с ним какой-то парень, оба в милицейской форме, вооружены. Если бы Ванька не поднял на миг забрало, она не узнала бы его, а так – он, точно он, его фигура, широкие плечи! Ванька вновь поднял забрало, и Лали успела заметить, что лицо у него чересчур красное и блестит от пота. Жарко ему, что ли? Так пусть снимет этот шлем!
Ее мысли точно послужили приказом для Ваньки. Он так и сделал – снял с головы бронированную сферу. Его товарищу это, похоже, не понравилось – он заозирался по сторонам, но всем вокруг было плевать на двоих парней, прикинутых точно так же, как остальные.
Лали почувствовала, что на нее смотрят.
Обернулась, поймала прищуренный взгляд отца и непроизвольно – она не хотела! – опять посмотрела на любимого. Коря себя за это, тотчас дернула головой обратно. Но было уже поздно. Отец уставился на Ваньку.
– Вот он!!! – Рука взметнулась, указывая цель. – Взять его!!! Уничтожить!!!

* * *

Голова кружилась так, будто его усадили на карусель и катают второй час кряду.
Только бы не упасть, не потерять сознание. Чертов бронежилет – тяжелый! – тянул к асфальту, приглашал сесть, отдохнуть.
Подключение к мнемокатору не прошло для Ивана даром. Так плохо ему никогда еще не было. Воздуха в милицейском шлеме не хватало. Вопреки шипению Тарсуса, он то и дело подымал забрало, чтобы немного подышать…
И не сразу понял, что произошло.
Увидел Лали, залюбовался ее фигуркой, косой с выбившимися прядями. Вокруг что-то двигалось, кто-то кричал, а Иван смотрел на самую прекрасную девушку на свете. И даже голос отца, без умолку бубнивший проклятые две фразы, растворился в чудесном этом моменте, ради которого только и стоило жить.
Его ударило. Толкнуло в грудь. Сильно. Очень сильно. Отбросило назад, он плюхнулся на задницу.
Мелькнуло искаженное в крике лицо Тарсуса – голографическая маска, к которой Иван уже привык… А потом сильные руки подхватили его, поставили на ноги и потащили за собой к громадине панцера, что стоял совсем рядом. Бортовые двери были открыты, словно приглашали посетить, посмотреть, что там, внутри. На захлопнутом люке оператора-водителя сидел молодой мент без шлема, но с большим многослойным бутербродом в одной руке и бутылкой кефира в другой. Губы измазаны белым, на бронежилете крошки. Глаза оторопелые, без малейшего соображения.
Короче говоря, в себя Жуков пришел только в патрульном панцере, который он и Тарсус, получается, захватили, ко всем своим смертным грехам приписав еще и угон.
Бортовая радиостанция трещала над ухом, выдавая истеричные выкрики ментов, не привыкших к подобным заварушкам.
– Это им не пьяных персов в День Революции опускать! – заявил подпольщик.
Менты, похоже, не знали, что делать, и потому исключительно для собственного удовольствия, дабы показать свою значимость, палили в воздух, сшибая очередями листья и ветки березок у тротуара. Когда одновременно стреляют сотни автоматов с глушителями, это не так уж и бесшумно, кстати.
Тарсус резво задраил обе двери по бортам. По броне стучали пули. Десятки их пробивали колеса панцера, снабженные системой экстренного латания дыр – в прорывы впрыскивался мгновенно твердеющий пластик. В бою, под огнем противника менять покрышки не очень-то удобно, особенно если их восемь штук.
– Вот это лимузин! – Плюхнувшись в ложемент оператора-водителя и содрав с лица голопроекторы, Тарсус вновь превратился в самого себя. – Тут не днище, а сплошная противоминная защита: слой керамики, слой полиэтилена, слой легированной стали, слой катаной нержавейки… Восемь кило тротила нипочем.
– А восемь с половиной? – Сидя в ложементе стрелка-наводчика, Иван не разделял его энтузиазма. – А девять?
Сколько секунд пройдет, пока менты сообразят, что из автоматов палить по панцеру бессмысленно, и откроют огонь из чего-нибудь более существенного?
И вообще – что дальше?
«Хортицкая трудовая зона», – услужливо подсказал мертвый отец.
Коммуникатор Тарсуса зажужжал.
– Есть! – обрадовался хозяин девайса. – Взломали блокировку управления!
Подтверждая его домыслы, вспыхнули полтора десятка голограмм: картинка обстановки по фронту, сзади, по бокам, показания приборов.
– Я тебе говорил, что тут есть баллистический компьютер? – Тарсус пассами рук завел движок, затем вцепился в штурвал – и панцер с места рванул вперед. Подпольщик действовал столь уверенно, будто всю жизнь управлял милицейской бронетехникой.
– Баллистический? А «минер» в нем есть? А «косынка»? Сыграем в стратегию, что ли?
– Стратегию не обещаю, а вот стрелялка и гонки, Маршал, нам обеспечены.
Его ладонь шлепнула по виртуальной иконке, подав на внешние динамики сигнал «клаксон». Снаружи взревело, намекая, что лучше бы разойтись, на пути не стоять.
Поперли прямо по тротуару.
Такой наглости от них не ожидали, это уж точно. Вопреки всей суете у больницы, ни одна бронемашина не посмела претендовать на исконную территорию пешеходов. Так уж принято в Москве – никто в здравом уме и не помыслит даже, чтобы припарковать тачку или проехать там, где не положено.
Но кто сказал, что у террористов мозги в порядке? Для них закон не писан и правила дорожного движения отменили. Жуков хохотнул. Надо же в своем новом положении находить хоть какие-то прелести. Теперь вот ему можно ездить где угодно и как заблагорассудится.
И все же некий водила при исполнении сумел пересилить себя и выпер панцер на тротуар, рассчитывая перекрыть парням дорогу. Глядя, как на обзорном экране бронированное колесное чудище накатывает на бордюр и ломает бело-черное деревце, Иван похолодел. Однако Тарсус поспешил его успокоить, с ходу с глухим грохотом протаранив передок бронетехники, только-только нарушившей ПДД. На миг все замерло, движки сражались – кто кого? – и удача вновь улыбнулась беглецам.
Они прорвались! Миновали все кордоны. Оставили полчища ментов позади и теперь, выжимая из панцера все, на что он был способен, мчали по московским улицам.
За ними устроили погоню.
Занять места экипажам и десанту – секундное дело, если все рядом. Вот стражи закона и заняли, а теперь спешат остановить беглецов. Обзорный экран заднего вида продемонстрировал кавалькаду бронетехники, нашпигованную людьми, страстно желающими догнать и уничтожить террористов. Охотничий азарт овладел ими. Они прямо-таки заходятся слюной в предчувствии крови.
Хищный черный вертолет Бадоева – Жуков как-то даже полетал на нем – поднялся в небо. Есть ли на пилонах ракеты «воздух – земля»? Наверняка есть. Вот только вряд ли министр восстанавливаемых ресурсов ввяжется в бой. И без него хватает народу, желающего подставлять лбы под пули.
Один панцер, второй… десятый…
Согласно боевому уставу сухопутных войск Союза в случае вооруженного столкновения с противником следует организовать маскировку бронетехники… Ага! Иван запустил операционку своего рабочего места и лихорадочно принялся листать опции транспортера, доступные конкретно стрелку-наводчику. Система противорадиационной и химической защиты, управление зенитным пулеметом, тепловые ракеты… Не то, все не то!..
Есть! «Гранатометы»! Он по инерции, не задумываясь, мазнул пальцем по иконке и лишь затем прочел «осколочные», в последний миг удержавшись от подтверждения. Вот еще гранатометы, но иконка другая, попроще. Пасс рукой – и отстрелились алюминиевые цилиндры, покатились по дорожному покрытию, выбрасывая дымовые таблетки, испускающие белые струи антраценовой смеси, которые тут же расперло изнутри, превратив в непроницаемый туман.
Непроницаемый – для невооруженного взгляда. Но не для милицейского броневика, наружные камеры которого оснащены десятком различных фильтров. Доля секунды – и картинка на экране вновь стала четкой, словно не было вообще дыма. И вроде хорошо, вот только у преследователей аппаратура аналогичная.
– Ну и на кой это, Маршал?
– Так ведь по уставу…
Черный вертолет Бадоева держал дистанцию.
Ах если бы все так! Издалека, опасаясь приближаться! А ведь в городе полно беспилотников… Система поиска и обнаружения целей автоматически развернула перед лицом Жукова голограмму: вертолет-дрон притаился за соседним небоскребом. Сделав трехмерное изображение плоским, Иван убрал его в сторону, чтобы не маячило перед глазами, не отвлекало. Ткнув пальцем в виртуальную панель слева, активировал управление боевым модулем. Появилась сетка прицела плюс множество циферок, учитывающих десятки параметров. Так, чуть левее… Зажужжав, башня слегка повернулась, попутно приподнялась скорострельная девяностомиллиметровая пушка, лазерный прицел захватил цель, едва беспилотник показался из-за здания.
«Огонь».
«Да. Нет. Отмена».
«Да».
Панцер завибрировал на ходу, но в отделении управления было тихо – звукоизоляция на пятерочку с плюсом, а вот снаружи небось грохот еще тот, на пушку глушитель не поставишь.
Горящие обломки дрона посыпались на припаркованные внизу электрокары. Все как в симуляторе, даже не верится, что это реальность, а не практическое занятие на военной кафедре МГУ.
– Молодца, Маршал, умеешь!
Если верить обзорному экрану, преследователи отстали, причем значительно, даже вертолета Бадоева не видать. А впереди будет перекресток, если там свернуть, а потом на соседнюю улицу и, бросив панцер, затеряться во дворах… Неужели у них получилось?! Неужели спаслись?!
– Ты тоже, Тарсус, красавчик!
Почти оторвались ведь. Чего ж не радоваться?!
А вот не стоит раньше времени. Примета плохая.
Светофор загорелся красным. Но не поэтому Тарсус остановил панцер на перекрестке, а потому что парни угодили в ловушку – с трех сторон заграждения, ментов с гранатометами на плечах чуть ли не целая дивизия, панцеров, ощетинившихся пушками, еще больше, чем у больницы.
А сзади уже спешит, напирает погоня.
– Приехали… – Подпольщик вырубил движок, голограммы погасли.
И не поспоришь. Дальше уж точно не прорваться, даже если вновь использовать тротуар как скоростное шоссе.
– Но должен ведь быть выход! – Иван повел широкими плечами. – Нельзя сдаваться!
Справа под прикрытием бронетехники приземлился черный вертолет.

* * *

Угнанный панцер застыл у перекрестка.
Бойцы ждали приказа открыть огонь на поражение. Как бы у кого нервы не сдали…
У Бадоева еще было время, чтобы взвесить все за и против. Как только ему сообщили, что вырубилось видеонаблюдение больницы, он так заскрежетал зубами, что чуть не сломал резцы. Понятно стало, что ухажер Лали сумел-таки прорваться к своему папаше, аудиенция состоялась. Это хорошо, решил тогда Гурген Аланович, пусть сладкая парочка поговорит, пусть старый революционер раскроет секреты наследнику, а микрофоны, установленные в палате, эти секреты запишут.
Вот только хитрый Жучара слил инфу сыночку посредством мнемокатора – и подох, утащив свои тайны в ад. Так что на записи ни одного нужного звука, разговоры ни о чем, Хортицу разве что упомянули… При чем тут днепровский остров?..
Пока Жучара дышал, всех проблем было – его расколоть, а пацана завалить. Но теперь возникла дилемма: уничтожить пацана или попытаться взять живым, чтобы выпотрошить мозги и узнать, что замышлял его покойник-папаша. И то и другое крайне привлекательно. Причем второй вариант может многое прояснить. Задумки Жучары наверняка окажутся полезны Гургену Алановичу. Но если пацан вновь сбежит, оправдаться перед Первым и остальными будет очень непросто.
День, светло, ни единого облачка. Самое оно, чтобы сдохнуть. Это вам не горы, обожженные радиоактивным пламенем… Выбравшись из вертолета, Бадоев основательно глотнул коньяку.
Панцер без движения стоял на перекрестке. На него нацелились десятки гранатометов, пушки, пулеметы. Дай отмашку – и места мокрого не останется.
Но – дилемма. И что же выбрать, а?! Министр никак не мог определиться. И злился на себя за это. Он же не солдафон какой, не умеющий думать и принимать решения. Гурген Бадоев – тот, кто творит историю этой страны.
Есть хорошая русская пословица о синице и журавле.
Ну и?! В руке или в небе?!
– Гранатометами – огонь! – рявкнул он.
И спустя долю секунды панцер прошили десятки кумулятивных выстрелов из РПГ.
Боекомплект и горючее взорвались одновременно.
Вспышка – яркая, как взрыв ядерного фугаса в горах – ослепила, выжгла роговицы. Непроизвольно Гурген Аланович прикрыл ладонью глаза. Загрохотало так, что барабанные перепонки вмяло в череп – наверняка они лопнули, и он, министр восстанавливаемых ресурсов, лишился слуха. И радиация, и взрывная волна, и… Бадоев упал на асфальт, как был, в белоснежном костюме, такой солидный, такой вальяжный хозяин жизни миллионов. Так и шлепнулся!
И на миг вернулся в родные горы. Туда, где стреляют из-за каждого камня.
Он опять молод, брюхо вдвое меньше, и ему страшно – постоянно, до ужаса, до дрожи и стука зубов. Он даже хотел пустить себе пулю в висок, в рот совал грязный, в масле и пыли, ствол, но передумал. Вынеся себе мозги, он встретился бы с родственниками – там, куда попадают все души…
Гурген Аланович только потому и жив до сих пор, что не спешит увидеться с отцом и братьями.
Он открыл глаза. Асфальт, грязь. Из ушей не течет, порядок. Даже бутылку не разбил.
– Отец, что с тобой? Ты ранен?! – Над ним склонилась Лали, его единственная дочь, в которой он души не чаял и которая могла застрелить его в лимузине, но не сделала этого. Повезло? А то. Ему вообще по жизни везет.
– Все в порядке, свет моих очей. – Он встал, отряхнулся. Костюм безнадежно испорчен.
Взглянул на подчиненных – на озабоченных лицах ни тени улыбки. Это хорошо – значит, жить еще хотят.
Тут и там бегали, суетились вооруженные бойцы. Бадоев дал команду пропустить телевизионщиков. Не америкосов каких, но отечественных. Панцеры разъехались, электроавтобус с тарелками антенн на крыше и с логотипом «Союз ТВ» на бортах протиснулся поближе к броневику, захваченному террористами. Из автобуса выскочил диктор – тот, что всегда мелькал на экране, имени его Гурген Аланович не помнил, а то и не знал. Диктор кивнул министру как старому знакомому, фамильярно так – мол, привет, как дела. И улыбнулся, продемонстрировав слишком белые, слишком ровные зубы.
Интересно, какой у него станет прикус после месяца в лагере? Где-нибудь под питерским пепелищем, где ракеты укладывали особенно часто и фон до сих пор такой, что… С зубами в тех местах проблемы – выпадают, работяги жрут пюре через трубочки.
Улыбка сползла с лица диктора. Он поспешно отвернулся и с микрофоном наперевес помчался к раскуроченному панцеру, у которого выстроились алые пожарные машины. Пенные струи с шипением врезались в бушующее пламя.
– Отец, можно с тобой?
– Конечно-конечно, свет моих очей. Не только можно, но и нужно.
В сопровождении дочери, окруженный телохранителями, под прицелом трех камер, Гурген Аланович вальяжно двинул к груде металлолома. Отдав приказ проверить, что там и как, он злорадно хмыкнул, когда диктор несколько замешкался, а потом, подбежав, встал слишком далеко и аж наклонился, протягивая микрофон.
– Да вы ближе, что вы, я не кусаюсь. – Хлебнув коньяка прямо из горлышка, Бадоев наконец-то почувствовал себя победителем. Все кончено. Все просто отлично. Он показал на бутылку: – Это потом уберете, да?
Его клятвенно заверили: уберут, костюмчик подчистят, животик втянут, седины благородной, если министр желает, добавят. Или наоборот – черных, как смоль, кудрей дорисуют. Все сделают в лучшем виде, не извольте беспокоиться. Говорите вот сюда, в камеру, да, уже можно, пожалуйста.
– К врагам народа у нас пощады нет и не будет! Со всеми будем поступать так же! – Гурген Аланович торжественно направил перст указующий на потушенный уже панцер, утонувший, словно в сугробе, в пене.
Как раз в этот момент из «сугроба» вынырнул боец, отправленный засвидетельствовать смерть террористов. Золотистые сержантские лычки – это, пожалуй, единственное, что у него осталось не вымаранным маслянистой гарью и не облепленным массой, препятствующей доступу кислорода.
– Нет там никого! – На чумазом лице блеснули зубы.
И Бадоеву тут же захотелось разбить бутылку об этот оскал.
– Как нет? – просипел он. В горле стало сухо-сухо. Надо срочно смочить.
Сержант посторонился, когда сам министр восстанавливаемых ресурсов влез на закопченную скользкую броню и начал протискиваться внутрь, туда, где воняет горелой изоляцией и химией, металл не остыл еще и в пене все.
Министр опустился на обгоревший остов ложемента, глотнул из бутылки. В отделении управления никого. В десантном пусто. Отпрыск Жучары со своим подельником будто сквозь землю провалился!..
Внезапная догадка озарила Гургена Алановича.
Грязный, мокрый, он вылез из панцера. Плевать, что его снимают, потом все равно сотрут, а нет – он сам их сотрет, отправит на курорты Колымы.
– Оттащить этот металлолом.
Выполнено.
Там, где стоял панцер, – зев канализационной шахты. Массивный чугунный люк рядом. А в днище любого патрульного броневика есть запасной выход – на всякий, ха-ха, пожарный случай. Да-да, Бадоеву смешно. Пока кое-кто шибко умный раздумывал, взять ли пацана живьем, тот преспокойно выбрался из бронированной тачки и нырнул в канализацию.
Бадоев взглянул на часы. Минут пятнадцать форы у мальчишки и его подельника есть.
В поле зрения попала фигура в плаще с неизменной сигаретой во рту.
– Серпень! – не помня себя от ярости, Бадоев схватил за грудки верного ищейку. – Серпень, живо вниз! Найти мне его, Серпень! Из-под земли достань! Живым или мертвым! Если живым, я сам его на ремни порежу! Сам!
Его прервал звонкий смех, оскорбительно громкий и неуместный.
Кто посмел?! Гурген Аланович оттолкнул порученца, резко обернулся, выхватив из-под пиджака автомат, вопреки скромным размерам делающий внушительные дыры, не совместимые с жизнью.
В последний миг министр удержался, палец дрогнул у спуска, не нажал.
Смеялась Лали. Он едва не убил родную дочь!
А она искренне радовалась его неудаче, не скрывала своего нежданного счастья:
– Он жив! Ванька жив!
И все это снимали телевизионщики.
– Потом уберете, да?! – Гурген Аланович рванул к диктору, который наблюдал за сценой со стороны, вновь скаля слишком правильные зубы. И вопреки обещаниям понял: не уберут, сохранят, покажут кому надо. – Ты еще здесь?! – рявкнул он Серпню.
Словно издеваясь, этот уродливый ублюдок неспешно вытащил пачку, сунул сигарету в свой мерзкий вонючий рот, прикурил и лишь тогда нырнул в шахту.
Гурген Аланович шарахнул бутылкой об асфальт.

* * *

– Пятьдесят вторая.
Уже не мчались – Маршал выдохся, – но все равно резво двигались по колени в вонючей воде. Если сразу сбросить ментовские броники, почему бы и не резво? Особенно зная, что по следу пустят безжалостных убийц.
По коллектору протекала обыкновенная московская река. На поверхности места не нашлось, потому ее спрятали под землю. Пищали крысы по краям русла – на кирпичных островках «суши», покрытых бурой слизью. Тощие и голодные, они без страха кидались в поток, несущий мусор, – надеялись отведать человечины. Но даже тем немногим, которые добирались вплавь до Тарсуса и Маршала, не обламывалось ни кусочка – парни буцали их так, что они, вереща, взлетали над водами и ударялись о закругленные своды.
– Пятьдесят третья. – Тарсус отправил в полет очередного слишком настырного грызуна. – По-твоему, дирижабли – это что?
– По-моему, дирижабли – это, как ни странно, дирижабли.
– Вот именно, что странно, Маршал. Ты слыхал об объекте «Сура»? Ну да откуда тебе… Установка занимала аж десять гектаров, на которых стояли рядами двадцатиметровые антенны, а в центре – излучатель. Это у нас. У американцев были – или есть – высокочастотные излучатели «Северное сияние». Тоже не слышал? И чему вас в МГУ учат – в носу ковырять и за девочками по крышам бегать?
Маршал скрипнул зубами – Тарсус готов был поклясться, что слышал это. И все же союзник сдержался и просто задал вопрос:
– А дирижабли тут каким боком?
– А таким, Маршал, что «Сура» и «Северное сияние» были прототипами тех погодных установок, что размещены на дирижаблях, курсирующих в небе над Москвой. Для студентов, конечно, надо еще раз пояснить. Чего, думаешь, осадки точно по расписанию? А сугробы ты когда-нибудь видел? Вот именно – на картинках разве что. А за МКАД зимой такие сугробы, что… И воздух тут чистый, и вода, и… А там…
– Вода тоже из-за дирижаблей?
Тарсус шумно втянул воздух, выдохнул и несколько раз с силой нажал на трещотку фонаря (из тайника, конечно) – надо ж подзаряжать, чтобы светил во мраке. Он не любил, когда его перебивают.
– Типа того. Пятьдесят четвертая.
На ходу Маршал пялился на экран коммуникатора, любезно предоставленного ему Тарсусом. Любезно – это потому что он пообещал, что если хренов союзник уронит его прекрасный девайс в мутную дрянь, то будет нырять тут в поисках, пока не отрастит себе жабры.
По всем трем союзным каналам показывали Ивана в больнице. Расписывали его злодеяния. Пересчитывали трупы. Пугали граждан лужами крови.
Собственно реального видеоматериала у телевизионщиков было совсем мало, поэтому они очень креативно подошли к делу. Тарсус аж залюбовался их художествами: прям не больница, а филиал бойни.
Нахмуренный диктор с надрывом вещал о том, что террорист номер один, агент Госдепа США, наймит, который пробрался в Москву и много лет творил зло под прикрытием, наконец выведен на чистую воду.
Парни дружно заржали. Вода тут была оч-чень чистая, прямо черпай да пей.
По версии журналистов, Иван Жуков – специально обученный шпион-саботажник, на счету которого множество преступлений, взрывов, изнасилований и тому подобного. Жертв его не счесть, огромное просто количество, и он, диктор, не будет называть эту цифру в эфире, чтобы не шокировать общественность. Зато вот вам, дорогие союзники и персы, портрет лютого врага.
– Над твоей рожей, Маршал, опять изрядно поработали.
Крупным планом – лицо вроде то же самое, но какое-то совсем уж кровожадное.
– Это не человек, а маньяк, страдающий от наркотической и алкогольной зависимости, – задумчиво пробормотал Маршал, глядя на «себя».
Тарсус с удовольствием развил тему:
– Ага, а еще от лишнего веса, метеоризма, простатита…
– Целлюлита, гепатита…
– Менингита и импотенции.
– Импотенции?!
– То есть по остальным пунктам возражений нет? – Тарсус расхохотался, Маршал подхватил.
Когда все так плохо, что хуже быть не может, остается только смеяться. Плачут лишь те, кто на что-то еще надеется.
– Маршал, гарантирую: к вечеру тебе пририсуют бороду с проседью а-ля Усама бен Ладен.
– А-ля кто?
– Пятьдесят пятая. – У Тарсуса не было желания объяснять.
Меж тем диктор чуть ли не умолял граждан быть бдительнее и сообщать властям обо всем подозрительном любым удобным способом.
Об угоне панцера и о том, что террористу № 1 и его сообщнику удалось уйти через канализацию – ни слова.
Теперь-то уж точно менты будут дежурить на каждом углу. Даже по Сети пиццу нельзя будет заказать так, чтобы не потребовали включить веб-камеру и показать личико. Все вертолеты-беспилотники в воздухе. Гетто наверняка – точно! – шерстят. В квартирках персов обыски, перерывают все вверх дном. Короче говоря, раньше Маршала считайте и не искали вообще, зато теперь обложат всерьез.
А у Тарсуса приказ: хранить, защищать, сопровождать. И никто этот приказ не отменял.
Да и не в приказе уже дело…
С экрана коммуникатора гражданам рекомендовали связаться с ближайшим милицейским участком и пройти по жилплощади с веб-камерой, чтобы тем самым помочь розыску террориста и доказать свою лояльность. Союзники с радостью это делают – по крайней мере, так говорил диктор. О персах в гетто ни слова – наверное, там радости поменьше.
Новый, кстати, диктор, Тарсус раньше его не видел.
– Тут, внизу, нам покоя тоже не будет. – Он отобрал у Маршала коммуникатор, вырубил. – От новостей одно расстройство. Надо затихариться где-то. Вот только где?..
– Нет. – Маршал остановился. В его ногу тут же радостно вцепилась подплывшая крыса, уже небось и не рассчитывавшая на удачу. Вцепилась – и двинула по одежде выше, где суше, но союзник ее даже не заметил. – Надо встретиться с твоим командиром. И выбраться из Москвы. Я теперь знаю, куда отправлюсь. – Он замолчал с таким видом, будто к чему-то прислушивался, а потом скривился – типа не услышал ничего нового.
Тарсус сорвал с него крысу, бросил в мутный поток.
– Я знаю одно местечко, где нас точно искать не станут.
– Но…
– Ты что, Маршал, здесь с моим начальством встречаться надумал? – Он вновь включил коммуникатор, вспыхнул пробудившийся экран.

* * *

Впереди вспыхнуло, высветив парочку, не достойную жить дальше. Ты тут же нажал на спуск – пистолет дернулся, грохнул. Чуть сместившись, ты вновь выстрелил. Затем, пригнувшись, метнулся вперед.
И брезгливо пнул только что застреленных тобою тварей. Серых хвостатых крыс, мерзких, отвратительных. Здесь было сухо, поэтому грызуны чувствовали себя вольготно.
Поднес зажигалку к кончику сигареты, затянулся.
Ты с детства ненавидел крыс. Искренне, всей душой. Пожалуй, сильнее, чем крыс, ты ненавидел лишь… А вспыхнуло потому, что после мрака коллектора, после вони, грязи и сырости свет, проникающий сверху, через вертикальную шахту, показался тебе чем-то особым, благодатью небес. Выходишь из-за поворота – и вспышка. Потому что люк открыт. И открыт неспроста.
Беглецы тут прошли. Ты уверен в этом на все сто, хотя следов нет. Интуиция тебя никогда не подводила.
Сунув пистолет в кобуру, ты подпрыгнул и вцепился в ржавую скобу.
Первую на пути к поверхности.

* * *

Не только на лице новая голограмма, проекторы закреплены еще на спине и на груди.
Теперь Иван – высокая девушка с рыжими волосами до лопаток и мужской походкой. За походку Тарсус особенно пожурил, ибо все попытки уподобиться женскому полу были настолько карикатурными, что лучше пусть Маршал топает как умеет – уж слишком амплитудно он вилял бедрами. А еще у Жукова новые «отпечатки пальцев», только что прилепленные. Тарсус – ходячий склад штучек, без которых подпольщику никак. «Отпечатки» очень нежные, долго не держатся, поэтому их «надевают» максимум за полчаса до непосредственного применения. И уж тем более не стоит ими хвататься за ржавчину лестницы, по которой парни поднялись на поверхность, или, к примеру, за ручку дверцы электрокара, как у больницы.
Из шахты выскочили, когда допотопная видеокамера на стене, жужжа, отвернула глазок в сторону. Этих камер по всей Москве через каждые полметра натыкано.
Протопали мимо развалин домов, пялящихся на путников пустыми оконными пролетами. Вечерело. Иван и Тарсус забрались в ту часть города, что давно заброшена и никому не нужна. Здесь шли ожесточенные бои с контрреволюционерами. После же дорогу расчистили бульдозерами, но и только.
Вдали слышался грохот музыки. Моросил дождь, хотя Жуков точно помнил, что в сегодняшнем расписании погоды осадков нет. Позади остался обитаемый союзниками и посещаемый персами сектор. Там закат подсвечивался световыми столбами прожекторов.
– Здесь, Маршал, облавы еще не было. Это самый отвратительный район Москвы, где людей не должно быть, но есть.
– Неужели есть что-то отвратительнее той дыры, где ты живешь?
Подколка осталась без взаимности.
Они подошли к чуть ли не единственному уцелевшему в округе зданию – бывшему супермаркету. Поблизости бродили и просто стояли весьма колоритные личности: одноглазый парень примерно тех лет, что и Жуков, пара человек с кибернетическими, весьма несовершенными протезами. Перетаптывались на месте полуголые женщины, прикрывавшиеся от непогоды зонтами. И они очень хотели приласкать беглецов. Так и говорили:
– Ребятки, идите к нам, мы приласкаем!
Довольно симпатичная девчонка схватила подпольщика за руку:
– А с тобой, красавчик, я буду ласкова почти бесплатно и со скидкой.
Это Тарсус-то красавчик? Ивану стало немного обидно, что выбрали не его.
– Спасибо за весьма соблазнительное предложение, но я тут со своими прелестями, – ответил девчонке Тарсус и схватил союзника за задницу.
– Ты в своем уме?! – Иван дернулся, оттолкнул его.
– Подыгрывай, идиот, – прошипел Тарсус. – Ты ж для всех вокруг баба.
Черт! Иван забыл, что голограммы сделали его представительницей прекрасного пола. Скрипя зубами, он позволил Тарсусу мять свои ягодицы, пока не подошли к крыльцу, над которым сияла неоновая вывеска «Клуб Нiчка».
Путь им преградил охранник – здоровенный мужик, то ли киборг, то ли человек, но точно с искусственными руками и с пистолетами в кобурах на ремне. Тарсус поздоровался с ним как со старым знакомым и сунул в клешню-манипулятор купюру. Потом кивнул на Ивана:
– Эта шлюха со мной. Хотим порезвиться в ВИП-номере.
Поглаживая рукоятки пистолетов, охранник – самый толстый человек в Москве, не иначе – задумчиво уставился на Жукова. Одет он – она! – вовсе не так, как профессионалки, что мокнут под дождиком неподалеку. У Тарсуса не хватило голопроекторов, чтобы превратить милицейскую форму в вечернее платье или хотя бы в юбку.
Заметив сомнение аборигена, Тарсус по-свойски ему подмигнул:
– Что-то, братишка, потянуло на экзотику. Извращенец я: хочу менту вдуть. Ненавижу ментов, вот и хочу.
Такой порыв оказался охраннику понятен. Он подмигнул Тарсусу в ответ:
– Прошу к нам в клуб!
Внутри было сильно накурено, воняло кислятиной и еще чем-то мерзким. Музыка грохотала так, что ори тебе в ухо – не услышишь. Народу в клуб набилось удивительно много. И все сплошь неправильные какие-то, неблагополучные. Мясистые наросты, шрамы, протезы вместо конечностей, обожженные лица, морщины, седые грязные волосы, тусклые бессмысленные глаза… Все это казалось диким Ивану, ненастоящим. Даже в подземелье, в метро, люди выглядели лучше.
Голос отца в голове иногда заглушал какофонию, бившую басами по вискам.
Жуков еще раз огляделся. Это всего лишь перевалочный пункт. Нужно попасть на Хортицу. И не спрашивайте, зачем. Просто он знает, что так должно быть. Сломайте ему ноги – он все равно поползет прочь из Москвы.
За наличные – бумажки до сих пор в ходу в гетто и здесь, хотя это незаконно, – Тарсус купил бутылку сомнительной дряни. На этикетке – куске бумаги, приклеенном прозрачным скотчем, – от руки вывели маркером «Шампанское». Надо понимать, это пойло подпольщику понадобилось для конспирации. Не собирается же он его пить?..
Поднялись по лестнице. Двумя этажами выше бара и танцпола музыка звучала уже не так громко. Вошли в комнату. Обстановка скудная: кровать, зеркальный потолок, санузел. Из крана тонкой струйкой течет оранжевая жидкость. К стене над кроватью прикноплен постер с юной красоткой, вручающей букет Председателю. Холодильника со жратвой нет, что обиднее всего.
– Номер для новобрачных, – пошутил Тарсус.
Подняв голову, Иван уставился на свою виртуальную личину, отраженную потолком. Она мерцала. Спину жгло, будто плеснули кипятком, лицо тоже.
Тарсус быстро снял с него голопроекторы:
– Перегрелись. Хорошо, что не у входа.
– Как такое заведение может существовать в нашем государстве? Ведь притон же!
– Сюда, Маршал, частенько наведываются самые значительные союзники. Чтобы молодость вспомнить. У некоторых, знаешь ли, молодость была очень бурной… Так-с, пока мы тут, мне нужно сделать ТО имплантов. – Тарсус закрылся в санузле.
– Ну а мне что тут делать? – Жуков постучался к нему.
– Вспомни стишок какой-нибудь, – послышалось из-за двери.
– Зачем это?
– А вдруг Дед Мороз придет? Расскажешь ему, а он подарок даст.
Иван прошелся по номеру от стены к стене. Ему здесь не нравилось. Плохое место.
Опасное.

* * *

Чучело поперек себя шире важно маячило у входа. Вот эта важность в подобных фриках больше всего бесит тебя. С чего бы существу тупому и слабому корчить из себя царя горы, пуп Земли и властелина Вселенной?! Существо – чучело! – никто, и зовут его никак, и ничтожнее сгустка слизи из твоих прокуренных легких, что смачным плевком плюхнулся в миллиметре от грязного ботинка чучела.
Будь тут хоть малейшее движение воздуха, ты бы сказал, что местных шлюх как ветром сдуло. Но – штиль. Дамочки, на которых держится косметическая промышленность страны, – одна другой страшнее – покинули «панель» самостоятельно, зато резво. Дождь прекратился.
– Курить будешь? – Ты протянул чучелу пачку.
Предвзятое отношение непрофессионально. Важно найти общий язык даже с тем, кто тебе противен. Быть может, обиженный природой молодой человек – отличный парень, с которым приятно побеседовать, кто знает?
– Не курю. – Чучело уткнуло искусственные руки в натуральные жирные бока и уставилось на тебя как на плесень в мусорном баке. – Вредно для здоровья.
Неправильный ответ. Пачка вернулась в карман плаща.
Наркоши, что высматривали, чем бы поживиться у притона, отправились в иные охотничьи угодья. Молодцы. У низших приматов инстинкт самосохранения развит. В отличие от чучела, которого в детстве слишком часто роняли вниз головой.
Все нелегальные точки запитываются от городской электросети. Эта – не исключение. Из-за внезапного перепада напряжения вывеска с пылающими буквами «Клуб Нiчка» поблекла. Прилегающие территории погрузились в полумрак.
Ты и чучело среагировали одновременно.
Оно только шлепнуло манипуляторами по револьверам в кобурах на ремне, с трудом обхватившем чрево, а ты уже воткнул кулак ему в солнечное сплетение. Второй удар – в челюсть. И коленом в пах. Последнее движение – для того чтобы чучело убрало лапы от стволов. А то снесет еще тебе череп, как тогда курить?
Тельце улеглось у твоих ног, моля убить его безболезненно. Ты криво усмехнулся, оценив характер клиента. Кабы не дурацкое «вредно для здоровья», вы бы поладили.
– Они здесь? – Высыпав из барабанов патроны, ты отбросил пушки подальше.
Даже лишившись трех зубов, чучело попыталось юлить:
– О ком вы? Кто здесь?
Молча уставившись ему в глаза, ты в подробностях представил, как и что сделаешь с этим куском плоти. Сначала поищешь, вдруг под салом есть мясо – хорошая такая отбивная, сочная, с кровью. Отбивную неплохо бы зажарить в собственном жиру. А потом… Чучело отвело взгляд, бормоча о посетителях, уединившихся в номере «30». К тому же оно проявило инициативу, вручив тебе универсальный ключ – карточку из пластика с магнитной полосой.
– Может, все-таки сигарету?
– Да-да, спасибо, да, буду, спасибо!
Наконец-то правильный ответ.
Ты вошел в клуб. Лестница, подъем, еще одна порция табака перекочевала из пачки в губы.
Остановившись у нужной двери, ты вытащил пистолет.

* * *

В дверь постучали. Уверенно так, по-хозяйски. Мол, чего расселись, скорее открывайте, ну же!
Иван замер где был. Очень ему не понравилась эта уверенность, очень.
Стук повторился. На сей раз тарабанили дольше. И молча. Ни тебе «Откройте!», ни ругани, ничего вообще. Уместно ли в таком случае спрашивать «Кто там?» или лучше промолчать, схорониться?
«Сейчас ногами лупить начнут, – подумал он, – а дверь слабенькая, не выдержит».
И ошибся. Не начали.
Щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась, из-за нее показалась рука с большим черным пистолетом.
Прыгнув к двери, Жуков вцепился в запястье, дернул на себя, вывернул… Он, чемпион Москвы по дзюдо, и представить не мог, что кто-то сумеет воспротивиться такому захвату. Будто вцепился в бетонный столб – не пошевелить, а в следующий миг взвился в воздух от удара в грудь и упал на постель, хватая ртом воздух, который почему-то не желал поступать в легкие.
Шрам. Хищная улыбка. Вонючая сигарета во рту. В номер проник тот самый человек, который руководил арестом Владлена Жукова. Тот, который ранил Ивана, а потом явился за ним в милицейский участок.
Кровь прилила к глазам, кулаки сжались, мышцы напряглись.
– Спокойно. – Человек спрятал пистолет в кобуру под мышкой. – Не надо нервничать. – После чего чуть обернулся, чтобы прикрыть за собой дверь.
Это было его ошибкой. Иван схватил первое, что попало под руку, – бутылку с «шампанским» – и швырнул. Она угодила незваному гостю в голову, разбилась. Гость упал на колени – по шее из-под волос потекла кровь – и потянулся за пистолетом. Но Жуков оказался быстрее – вмиг сократив расстояние, со всей дури врезал ногой ему в лицо, прямо в шрам. Враг опрокинулся на спину без сознания.
С хрипом воздух прорвался в легкие, Иван тяжело задышал.
Из санузла с грязно-белым полотенцем в руках, мурлыча что-то себе под нос, вышел Тарсус.
– Что за шум, а драки нет? – начал он и осекся, заметив на полу распростертое тело.
Конфисковав пистолет – на кой он теперь человеку со шрамом? – Иван не удержался, подколол:
– Пока некоторые ТО заняты, я спасаю задницы этих некоторых от пуль.
Слова давались с трудом. Его трясло от ненависти к человеку со шрамом. Ведь из-за него больше нет ни матери, ни отца. И жив еще этот ублюдок только потому, что Иван не определился с казнью. Просто пустить пулю в лоб – слишком мелко, этот поганец должен умереть мучительно, зная, что подыхает, и зная, что не может спастись. Как было с отцом. Да, еще он должен испытывать жуткую боль. Что там Тарсус говорил насчет ранения в живот?..
– Ну ничего себе… – Подпольщик уронил полотенце и попятился, сделав пару шажков. – Да это ж Серпень, спец по особым поручениям, на Бадоева работает. Держи его на прицеле, Маршал. Если что – вали сразу. Этот тип очень опасен. Мне надо сообщить начальству… – Выдернув из комбеза коммуникатор, он быстро настучал сообщение, отправил.
И тут же в плаще Серпня раздался сигнал – на его девайс пришло что-то.
Парни переглянулись. Жуков решил, что, пожалуй, стоит начать с коленной чашечки. Прострелить сначала одну, а потом…
– Держи его на прицеле. – Тарсус навис над «гостем», перекрыв собой линию огня. Ощупал окровавленную голову, удовлетворенно хмыкнул. Затем изъял коммуникатор и, прикипев взглядом к экрану, ошарашенно присвистнул: – Твою мать!.. Маршал, убери пушку, а то еще стрельнешь случайно… Убери, говорю!
Иван недоуменно пожал плечами, но опустить оружие и не подумал.
Тело на полу застонало, заворочалось. Приподнявшись на локтях, Серпень взглянул на парней так, что у Ивана мурашки по спине пробежали. Враз перехотелось выдумывать пытки. Нажать на спуск – и дело с концом! Облизав пересохшие губы, Иван прищурился, палец на спуск и…
И тут спец по особым поручениям подмигнул Тарсусу:
– Здравствуй, Емеля. Вот и свиделись. Курить будешь?

* * *

– Маршал, опусти-ка ствол. – Тарсус уронил полотенце, но поднимать не стал. – Ты ж хотел встретиться с моим начальством. Так вот оно.
– Что?! – Союзник дернул плечами, прищурился, целясь Серпню в лоб. – Что ты несешь?! И чего эта мразь тебя Емелей называет?!
А ведь не уберет ствол, понял Тарсус. Еще и пристрелит Серпня, если не рассказать ему, что и как. Мало того – те три ганглия, что у пацана вместо мозгов, запросто сделают вывод, что он, Тарсус, с подлым прихвостнем Бадоева заодно, а значит, тоже враг и достоин пули в затылок.
– Маршал, ты ж в курсе, что конспирация? И что я не знал, кто мне приказы отдает? – Главное, включить парня в диалог. Пусть говорит. Люди, когда говорят, ни хрена не делают. Слова отнимают силу, отключают мышцы. Они забирают из мозга – из трех ганглиев – способность думать. Так что пусть говорит, это сейчас на пользу делу. Вот только зачем орать на Серпня?
– Тварь, только шевельнись – и я разнесу тебе черепную коробку!
Тарсус скривился. Откуда эта глупо звучащая угроза? Так, что ли, говорят злодеи в союзных фильмах про страшную заграничную жизнь?
– Вынесу мозги, – одновременно поправили Серпень и Тарсус.
Они, похоже, смотрели другие фильмы.
– Что?!
– Не «разнесу черепную коробку», а «вынесу мозги». – Тарсусу жутко не хватало сейчас пачки апельсинового сока в руке. – Так правильно: «вынесу». А Емеля – это я. Называет он меня так потому, что это мое настоящее имя. А знают его лишь мама с папой и мой командир. Родители погибли много лет назад… Дальше сам додумаешь или помочь?
Маршал моргнул, потом еще раз. Это что, признак напряженной мыслительной работы? Что у союзника в голове сейчас творится? Сообразил уже, что человек со шрамом – Григор Серпень – и есть глава самой дерзкой ячейки подполья, действующей в Москве? Если да, то у него должен возникнуть вопрос…
– Но как прихвостень Бадоева может быть подпольщиком?!
В точку.
Как? Тарсус не знал. У него, конечно, имелись мыслишки по поводу, но ничего конкретного, только догадки. Потому что конспирация. Потому что лучшего прикрытия для подпольщика не найти. Ловко. Очень ловко. Кто бы мог подумать, что сам Серпень…
Похоже, аналогичные мысли возникли и у Маршала, ибо он опустил-таки оружие. И почти сразу поднял вновь.
– Сволочь, тварь, ты убил моего отца! Ты убил мою мать!!!
– Я не убивал твоего отца. Не я подключил его к мнемокатору. – Серпень говорил немного раздраженно, будто объяснял очевидное маленькому ребенку. – И мать не убивал. Не я в нее стрелял. И приказа такого не отдавал.
– И в меня ты не стрелял?! – Маршал побледнел. Руки его тряслись.
Серпень ушел от прямого ответа:
– Если б я хотел, террорист Иван Жуков давно попал бы в руки властей. Или погиб еще дома при попытке бегства. Смотри.
Человек со шрамом – командир! – подобрал с пола осколок бутылки и щелчком отправил его через всю комнату – прямо в рожу Председателя на постере. Еще один осколок поразил ту же цель. Третий… Седьмой… Еще… А потом осколки закончились.
– Иван, ты все еще думаешь, что я мог промахнуться и всего лишь ранить тебя?
Маршала это представление ввело в ступор.
– А потом ты сбил беспилотник, когда мы бежали из милицейского участка… – пробормотал он.
– Курить хотите? – Серпень сел на полу, вытащил пачку. – Нет? Ну тогда я сам с вашего позволения.
Завоняло табачным дымом.

* * *

Гурген Бадоев заперся в своем бункере. Отвечал лишь на те вызовы, которые считал необходимыми, прочие – даже от Первого – игнорировал, досадливо морщась при виде имени очередного Героя Революции на экране. К черту этих стервятников! Он принимал донесения и сводки – все, что касалось поисков сынка Жучары. Немного беспокоило то, что от Серпня не было вестей. Ну да в подземелье с покрытием не очень, так что понятно.
На карте Москвы тут и там появлялись оранжевые пятнышки. Это означало, что с каждой минутой становится все меньше и меньше непрочесанных секторов. Элитные небоскребы. Дома рядовых союзников. Гетто персов. В заброшенном метро нет уже ни одной непроверенной станции. На крышах – снайперы. В воздухе все беспилотники, на улицах милиции больше, чем гражданских.
Скоро должны подтянуться силы быстрого реагирования – личные войска Гургена Алановича, каратели, которые, если что, зачищают лагеря, охваченные бунтом. На министров обороны и внутренних дел не стоит полагаться. В любой момент могут кинуть. Вон как наяривают, поговорить с ним желают.
Все меньше непрочесанных секторов… Квартира за квартирой, каждый подвал, каждый подъезд. Тысячи видеокамер. Миллионы глаз. Мальчишку обязательно поймают, это лишь вопрос времени.
Но вот его-то как раз у Гургена Алановича и не было.
Воображение услужливо подсунуло картинку: собрание министров, вопрос об исключении Бадоева из президиума решается положительно единогласным голосованием, и Серпень – почему-то именно его посылают по душу бывшего хозяина – стоит на пороге бункера, и пистолет в руке, и этот мерзкий шрам…
Коньяк омыл глотку. Кое-кто стал слишком много пить.
Бадоев вновь взглянул на карту. Она его беспокоила. Что-то он упустил. Что?..
Большое серое пространство, где нет ни единого оранжевого пятна. Мертвый город, развалины – вот где скрывается малолетний ублюдок!
Надо отправить туда все силы, перекрыть серую зону. И зачистить территорию, чтобы даже ни единой крысы живой там не осталось. Уничтожить всех!
Гурген Аланович потянулся за коммуникатором.
На диване сидела дочь, смотрела на отца с презрением.
Ничего, она еще поймет, что он сделал все это ради ее блага.

* * *

Ты сидел на полу и курил. Кольцо в кольцо. Пепел сыпался на плащ.
Больше не нужны слова. Сын Владлена Жукова достаточно умен, чтобы соотнести одно с другим и сделать верные выводы. Не надо ему мешать, не надо делать резких движений. Пусть все идет своим чередом. Самостоятельно решенная задача – это уверенность в своей правоте. Подсказка – пусть маленькое, но сомнение, ведь не сам нашел ответ, но получил его извне. Пару минут на раздумье. Если за это время Иван не сумеет сложить два и два, придется помочь ему.
Получив приказ от Босса на арест министра иностранных дел и обязательную ликвидацию его сына, ты понял, что дело тут нечисто. Сработала интуиция, которой ты доверяешь больше, чем разуму. Она помогла выжить в трудовом лагере, а потом примкнуть к тем, кто недоволен порядком дел в стране. Благодаря интуиции ты занял высокое положение в иерархии подполья, которое долгие годы после Революции пусть медленно, но уверенно шло к поставленной цели – свержению ненавистного режима. Не зря ведь именно тебя внедрили к министру восстанавливаемых ресурсов – иной просто не смог бы справиться с этой миссией. Звериное чутье сотню раз спасало тебя от хитроумных ловушек и проверок, которые никогда не прекращались.
Иван Жуков – вот оно, понял ты, получив приказ.
Не подставив себя, мальчишку нужно было вывести из-под удара и сделать так, чтобы он исчез. Временно или навсегда – вопрос. Ты давно уже не согласовывал свои действия с руководством подполья. Ты оборвал все ниточки, ведущие к тебе. Стал полностью автономен. Твои люди повсюду. Никто не знает, кто ты. Потому что везде предатели. Никому нельзя верить – кроме себя.
Да и себя надо бы иногда проверять.
Своему лучшему оперативнику Емельяну Федорову (кличка Тарсус) ты велел отвлечь мальчишку, не дать ему оказаться дома во время ареста. Но случилась накладка, и Жуков-младший явился-таки по месту жительства. Пришлось действовать по обстановке. Ты рисковал, прикрыв собой пацана. Рисковал, стреляя в него, – мог ведь убить, но интуиция и меткость не изменили и в тот раз: лишь ранил мальчишку, причем легко, как и надо было. И пацан сумел уйти от группы захвата. Молодец. Если бы курил еще, цены б ему не было.
Вот только зачем было обращаться в милицию? Затаись парень, Тарсус нашел бы его, установил контакт… И тут вновь случилось непонятное: о задержании Жукова-младшего не поступило сигнала в общесоюзную базу данных, хотя его должны были опознать при задержании, а потом еще подтвердить личность в милицейском участке.
Ты велел Тарсусу ничего не предпринимать, быть на связи.
Ты выжидал. Что-то должно было случиться, что-то из ряда вон.
Но утром из участка пришел запрос на Ивана Жукова, а ничего особенного так и не случилось. Верный слуга Бадоева обязан был отреагировать на запрос, что ты и сделал, конечно. Но сначала задействовал своего лучшего боевика-подпольщика, велев вытащить мальчишку из ментовки в целости и сохранности.
Ты опять рисковал, когда вместе с группой захвата попал под огонь Тарсуса – тот ведь не знал, что стреляет в свое начальство. Потом рисковал, уничтожив вертолет-беспилотник, который едва не угробил беглецов. Годы, потраченные на то, чтобы втереться в доверие к Бадоеву, могли пойти насмарку. Но интуиция подсказывала, что оно того стоит.
Тарсус, к счастью, оказался никудышным стрелком, а потерю беспилотника списали на террористов. Камеры наблюдения Тарсус вырубил – отличная работа, – так что с ПЗРК на плече ты не засветился.
Дальше по той же схеме. Жуков убегает, Тарсус при нем. Ты делаешь вид – для Босса, – что охотишься за Жуковым, а сам ждешь непонятно чего, веря в свою интуицию, которая никогда еще не подводила. Но все когда-нибудь происходит в первый раз, верно? Эта мысль тебя неизменно преследует, тревожит. Ибо непонятно, что же в мальчишке такого особенного, из-за чего на него надо натравливать всю московскую милицию.
Ну сын опального министра, и что?
Может, дело в самом министре? Может. А может, и нет.
И еще одно не давало тебе покоя. Самое, пожалуй, главное. Кто – кто, черт побери?! – стер инфу о пацане изо всех баз?! Точно не Босс, точно не ты и не Владлен Жуков.
Кто?!
У тебя до сих пор нет ответа на этот вопрос.
И потому холодком сквозит по хребту. Это признак опасности. Чувство настолько сильное, что хочется вскочить и бежать куда глаза глядят. Лишь бы подальше. Прочь из Москвы. Обратно в лагерь, который едва не стал тебе пожизненно родным.
И тем ценнее Жуков-младший.
Раз уж тебя трясет не на шутку, это подтверждает, что мальчишка крайне важен. Он – серьезный козырь в игре против режима. Или джокер. Ведь в чем его важность – неизвестно, еще предстоит выяснить…
Две минуты миновали. Окурок ты затушил о линолеум. И заметил, что мальчишка за тобой наблюдает. Оценивает. Как раз сейчас принимает решение.
– Мне нужно выбраться из Москвы. – Он закинул пробный камень и теперь ждет твоей реакции.
От нее все зависит.
– Это непросто организовать. – Ты не спешишь с конкретным ответом. Категоричность сейчас не на пользу. – Тебя, Иван, разыскивают. И вообще, с какой стати мне помогать какому-то пацану, террористу к тому же?
– А с какой стати вы вообще помогали мне все это время? – Иван пристально смотрит тебе в глаза, не отводит взгляд, хотя это мало кому по силам. Мужчина с уродливым шрамом и с повадками убийцы – не тот, с кем стоит играть в гляделки.
– Всего лишь выбраться из Москвы? Курить будешь? – Ты протянул ему пачку.
Чуть поколебавшись, он расправил плечи и взял. Достал сигарету. Ты дал ему зажигалку. Он вдохнул дым, закашлялся, но сигарету не выбросил.
– Мне нужно попасть в трудовой лагерь. И не в любой, а в конкретный. В Хортицкую спецшарашку для айти-спецов.
Внутри у тебя все перевернулось. Ты знал – интуиция! – что Жукову надо помочь. Сдохнуть, но помочь, сделать так, чтоб он добрался до Хортицы. Это важно. Это самое важное, что было и есть в твоей жизни, пусть даже ты не понимаешь, зачем это надо.
– Почему именно туда, а не поближе?
– Просто я должен сделать это. Понимаете, еще не все потеряно. Есть еще шанс.
Слова мальчишки эхом звучали в твоих ушах, то затухая, то превращаясь в рев, будто кто-то играл с регулировкой звука.
Не все потеряно.
Есть шанс.
Есть!
Что ж, тебе не привыкать ставить на кон все, ради чего жил.
– Сигареты спрячь. Там, куда ты попадешь, поверь, они пригодятся. Я помогу. Но кое-что нужно сделать. Это будет очень неприятно, но я уверен, Иван, ты справишься.

* * *

«…вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно».
Эта фраза вертелась в голове Ивана Жукова, пока он ждал ментов.
Вряд ли в клубе нашелся бы хоть один человек, не пнувший Ивана, не плюнувший в него, не назвавший уродом и кем похлеще. А все потому, что он влез на помост, где танцевали голые девицы, и, разогнав их, принялся раздеваться под музыку. Его тотчас стащили, кое-кого он помял в процессе – для виду, а уж потом помяли его – старательно, с наслаждением. Никто даже не заподозрил в нем террориста номер один. Разве мог всесоюзный враг-маньяк вести себя как обычное пьяное быдло?
Когда приехали менты (похоже, прикормленные хозяевами заведения, ибо вряд ли развалины патрулируются официально), Жукову оставалось лишь приложить ладонь к сканеру. Спасибо Тарсусу, теперь его отпечатки соответствовали личности некоего Ивана Плеткина, 2019 года рождения, системного администратора, два привода в нетрезвом виде.
Кстати, насчет вида. Лицо от побоев распухло до неузнаваемости. Голопроекторы решили не использовать, так надежней.
Выведя Ивана из клуба, мент поднял забрало и спросил:
– Ты понимаешь, мудак, что по этапу двинешь? Деньги есть? Вопрос еще можно решить, протокол я не составлял пока. Вроде у айтишников зарплата нормалек, да? Наличка есть?
Его коллеги при исполнении демонстративно отвернулись – типа ничего не видим, ничего не слышим.
Дыхнув в лицо мента алкогольным смрадом, Иван пьяно ухмыльнулся. Ему даже не пришлось прикидываться: от сигарет и «шампанского», за которым сбегал Тарсус, мутило, ноги подгибались, перед глазами все двоилось. Заодно подпольщик раздобыл новую одежду – пусть грязную, воняющую давно не стиранными носками, но все же получше, чем те трофеи, в какие Жуков был прикинут.
– Да пошел ты! – Он по-свойски ткнул слугу закона кулаком в плечо и расхохотался.
Мент побагровел:
– Ты у меня, сука, на Хортице сгниешь!
Отходив дубинками, Ивана загрузили в панцер.
Восьмиколесную махину трижды останавливали, и трижды замирало сердце. Иван видел на обзорных экранах сотни патрульных броневиков, вертолеты и даже нагруженных многоствольными пулеметами и лентами киборгов, шагающих по развалинам.
И все же они выбрались из зоны облавы.
Все шло точь-в-точь по плану Серпня.

Глава 8
Юзверь

– А у вас тут когда кормят? – первым делом спросил Жуков.
Его только-только выкинули из панцера – аккурат в лапы вэвэшникам, особям неопределенного пола и возраста. Неопределенного – потому что трудно определиться, если тебя держат существа в просторных комбинезонах, серо-черных, пятнистых, а их лица прикрыты вязаными масками-шапками с прорезями лишь для глаз. Для рта не надо, потому что вэвэшники с рабочими – лишенными гражданства персами и союзниками – в переговоры не вступают. Не положено.
В общем, ни шашлыка, ни борща Ивану не дали, зато выбили два зуба. Он едва сдержался – очень хотелось свернуть мудакам шеи. Но нельзя. Не для того он здесь.
Выплюнув резцы и кровь, Иван задрал голову. Небо отсечено от него огромной параболической аркой сплошь из стекла и стали. Под ногами аккуратная тротуарная плитка. Рядом красные вагоны. Он никогда раньше не видел поездов, только на картинках, но сразу узнал – это поезд. Значит, на вокзал доставили.
Светло как днем. Мощные прожекторы безжалостно жгут электричество.
Вэвэшников вокруг было вдвое больше, чем тех, кого заталкивали в вагоны, на крышах которых торчали непонятного назначения стальные штыри – антенны, что ли? Кого-то отхаживали резиновыми дубинками за неповиновение, кто-то стоял, смиренно опустив лысую голову в ожидании своей очереди. Здоровенный пулемет на треноге. Киборги. Лающие команды…
Куда Иван попал?! Ему жутко тут не понравилось.
Его усадили на пластиковый табурет, на котором усидеть не представлялось возможным, потому что одна ножка из четырех была заметно короче. Он тут же попытался встать – на него рявкнули, пригрозили, что лишат вообще всех зубов и отобьют почки. Последнюю угрозу он расценил именно так, хотя дословно прозвучало: «Еще рыпнешься – и ссать кровью будешь». Значит, вэвэшники с рабочими все-таки общаются.
Ему вынесли приговор еще по пути сюда – десять лет с правом продления трудового договора.
Суды в Союзе быстрые. И союзники гордятся этим. Все на борьбу с волокитой и бюрократией!
Вихляющей походкой – а Тарсус еще критиковал Ивана за пародию на прекрасный пол – к нему приблизился некто с явно напомаженными губами и напудренным лицом, но с усиками и бородкой. В одной руке некто держал престранный дуршлаг с множеством серебристых цилиндров на выпуклой стороне, а во второй – подобие маркера, вдвое длиннее и толще обычного.
– Какие у нас замечательные волосики! – Напудренный говорил протяжно, забавно коверкая слова. – Уберем! Не надо! – И он возложил на голову Жукова свой «дуршлаг».
Заботясь о зубах и почках, Иван даже не пошевелился, хотя почувствовал лютый холод, будто его макушку сунули в морозильную камеру.
– Вот и чудно, вот и молодчинка! Люблю покладистых мальчиков!
«Дуршлаг» с легким чмоком отделился от черепа. Ощущение чрезмерной прохлады исчезло. Зато напудренный ткнул «маркером» сантиметров на пять выше левого виска осужденного. Кожу обожгло. Иван зашипел, но не пошевелился.
– Молодчинка! Обожаю! – Закончив истязать жертву, напудренный сунул «маркер» в карман, а взамен вытащил дамское зеркальце. Жуков, похоже, обречен смотреться в такие зеркала. – Гляди-ка на себя! Гляди, какой ты теперь красавчик!
Он смиренно – почки, зубы! – подчинился, моргнул. И сверзился с табурета.
Вэвэшники дружно заржали. Напудренный противно, будто стараясь походить на женщину, захихикал с придыханием.
Ладно еще разбитое сине-черное лицо, опухшее так, что едва видны глаза, но череп… На нем не осталось волос. Вообще. Ни клочка. Зато появилась зеленоватая неровная татуировка: «СЗ М АТ 01245 1201».
– Но они же отрастут, да? – Поднявшись, Иван провел ладонью по совершенно гладкой голове – ни единой ворсинки, ничто не цепляется. Он как-то экспериментировал с прической, выбривал виски – ощущение было другое.
Дружный хохот в ответ.
– Зачем это? В кудряшках заводятся кусачие насекомые, тебе не надо. Ни причесываться не надо, ни шампуня не надо. Никогда больше не надо. Ты теперь молодчинка!..
Каждое воскресенье Жуков молился в храме на первом этаже родного небоскреба. Молился истово, свято веря в то, что молитва укрепит его семью, его страну и добавит сил Председателю. Каждые шесть лет в стране случались выборы – потому что демократия, власть народа. Страна ведь так и называется – Союз Демократических Республик. Правда, Иван до сих пор не знает, что это за республики такие… Он помнил выборы. Все радостные, нарядные, с детьми. У девочек бантики, у мальчиков галстуки-бабочки. И все идут на участки. А там бюллетени и урны. И все голосуют, конечно, за Председателя и Героев Революции. И не потому, что других имен в бюллетенях нет, а потому что это разумно – отдать свой голос за тех, кто знает, как сделать всем лучше, кто ведет нас к светлому будущему…
Теперь у Ивана нет семьи.
Страна отказалась от него, назвала врагом.
Председатель объявил охоту на последнего в роду Жуковых.
И на выборы его никогда уже не пустят, даже если оправдают. Потому что он заклеймен.
Вэвэшники били Ивана, пока он не запомнил свой личный номер, проштампованный на черепе. Теперь, даже проснувшись посреди ночи, Иван Жуков четко прокричит:
«Эсзэ эм атэ ноль один двести сорок пять двенадцать ноль один!»

* * *

В лагерь, на далекий остров Хортицу, Ивана везут в теплушке.
Теплушками бывалые работяги называют вагоны, в которых нет ни полок, ни диванов, а из удобств – только синяя кабинка биотуалета. На потолке дырчатые насадки, точно в душевой. Между насадками – какие-то щели.
Почему теплушка? А потому что в вагоне очень тепло.
Это юмор такой. У них, у бывалых, вообще шуток разных много. Они только и делают, что целыми днями режутся в карты и шутят. У некоторых есть забавные всякие девайсы, непонятно как пронесенные в вагон – ведь всех перед посадкой обыскивали, даже заставляли наклониться и раздвинуть ягодицы. Электронные пластиковые коробочки издают звуки – пищат, вскрикивают, стонут; на крохотных ЖК-экранчиках мелькают рожицы монстриков или сладострастные лица красоток. Из разговоров Жуков узнал, что эти девайсы сделали сами рабочие. Это у них вроде средства оплаты за разного рода услуги. Киборги-вертухаи считают такую валюту вполне конвертируемой.
Вот только за костюмы радиационной защиты все равно надо сражаться.
Изнутри стеклопластик вагонных стен обшит кусками, кусочками и довольно значительными плитами из свинца. Их много, этих кусков-кусочков, очень много. Но все же участков поверхности без металла в разы больше. Как только закрылись сдвижные двери вагона – состав еще не покинул вокзал, – двое мужчин в возрасте принялись с помощью заточек и мелких шурупиков – откуда взяли? – крепить свои свинцовые пластинки.
– Зачем это? – спросил Иван, сидевший, как и прочие, прямо на полу. Он уже знал, что им всем конкретно повезло. Обычно народа в вагон набивают столько, что можно лишь стоять.
– Чтобы теплее было, – ответил ему сухощавый мужчина в высоких сапогах, самой настоящей ушанке на искусственном меху и ватной фуфайке.
Жуков такие прикиды только в кино видел. Или в книжном файле каком-то. Он еще удивился: на кой мужик так вырядился?..
Позже, когда выбрались из Москвы и температура в вагоне упала настолько, что изо рта пошел пар, Иван понял на кой. Но то позже. А тогда он нашел дыру в стене вагона и, зажмурив один глаз, второй приставил к ней. Гетто персов, потом развалины, потом бескрайняя свалка, по которой ползали мусоровозы, похожие на гигантских навозных жуков, разве что цвет неподходящий. А потом закончилась и свалка. Потянулся унылый пейзаж: равнина, деревьев нет, а те, что есть, лежат на земле уже много лет. Посыпал снег. Как на Новый год, когда в расписании осадков обязательно значится пятнадцатиминутный снегопад…
Закончив возиться с пластиной, сухощавый обернулся к Ивану, обхватившему себя руками, чтобы хоть немного согреться.
– Ты че, ламер, первый раз в первый класс?
Поезд уже больше часа мчал по бескрайним просторам Родины.
– Что, простите?
– Прощаю. Говорю, рожденного летать опустили на грешную землю? – У мужчины прищуренные глаза цвета стали, окруженные сетью морщин, и седая щетина. На правой щеке татуировка: надкушенное яблоко.
У отца тоже был рисунок на плече – горящий олимпийский факел. Отец спортом всерьез занимался, хотел быть лучшим. Но пришлось воевать за идеалы Революции, а потом отстраивать страну заново, так что…
Сухощавый не моргая смотрел на Ивана. Ждал ответа. В руке – заточка, когда-то бывшая ложкой. Только что не было ее, а вот уже есть. Рукоятка – лезвие. Перемотанное изолентой черпало упирается выпуклой частью в ладонь.
Грешная земля?.. Пожав плечами, Иван кивнул. Все равно ответа на загадку не знал.
Сухощавый хищно осклабился, шагнул к нему.
И тут взвыла сирена.
Не пряча заточку, сухощавый метнулся к стальной двери с решетчатым окошком, что отделяла рабочих от сопровождающих. И не он один так сделал. Да все, кроме Ивана, сорвались с насиженных мест.
– Назад, бля! – рыкнули из-за двери.
Самый быстрый рабочий – парень ненамного старше Ивана, – вскрикнув, упал. Глаза его стеклянно уставились в потолок, из-под спины потекло алое. Измазанная кровью заточка исчезла в глубинах фуфайки.
Сирена взвыла еще громче.
– Быстрее! Быстрее!!! – Кулаки замолотили в стальную дверь.
– Назад, бля! – послышалось из-за нее.
Тогда Иван еще не знал, что вой сирены – это пренеприятное известие: скоро состав проследует через участок высокого радиационного заражения. Сколько их будет по пути, этих участков…
Дверь заскрипела так, что на миг даже заглушила вой сирены. Сверкнули молнии. Одна, вторая. И столько же лысых упало, содрогаясь в корчах. Киборги-вертухаи – двое, – размахивая дубинками-электрошокерами, втиснулись по очереди в вагон.
Рабочие, столпившиеся у двери, отпрянули, причем передние напирали спинами на задних. Кто-то упал, по нему протоптались, ломая кости.
Шлепая дубинками себе по ладоням, киборги остановились. Матовые забрала равнодушно уставились на людскую биомассу. Жуков поднялся, чтобы и его не затоптали, если вертухаи оттеснят работяг еще дальше.
«…вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно». Легко. После того, что он увидел здесь, вообразить хоть сапог, хоть лапоть не проблема.
От холода колотило. Что там Тарсус рассказывал о погодных установках?..
Третий киборг принялся вбрасывать в вагон желтые комбинезоны, из-за которых сразу началась грызня. Все так замерзли? Даже сухощавый в фуфайке? Затем в вагон полетели массивные шапки с прозрачными масками из ударопрочного пластика – были б из стекла, ударившись о стены, о пол, побились бы. Сцепившись, двое рабочих упали. Один другому впился зубами в горло, брызнуло. Киборги заухали – должно быть, засмеялись. Жуков с брезгливостью смотрел на это действо. Было противно, хотелось блевать.
Из кучи-малы вынырнул сухощавый с яблоком на щеке. Натягивая желтый комбинезон прямо поверх своей теплой одежки, подмигнул:
– Чего аватаркой торгуешь, ламер? Завис чего? Засейвился и жить надоело? Так радиашка это вмиг исправит.
Только сейчас Иван понял: комбезы – это не просто прикиды аляповатой расцветки, но самые настоящие костюмы радиационной защиты, разве только без аппаратов дыхания, которые нужно надевать на спину. Был ведь курс гражданской обороны, и там рассказывали и даже практические занятия проводили… А радиашка – это что? Участок высокого радиационного заражения? Похоже на то. И это значит…
Свинец на стенах. Желтые РЗК.
Это значит…
Что вагоны не защищены от радиации. Не наденешь костюм радиационной защиты – получишь дозу, лучевая болезнь обеспечена. Сдохнешь вряд ли сразу, но обязательно в ближайшее время. А ведь нужно попасть на Хортицу. Нельзя умирать в этом чертовом вагоне! Что ж, он не будет торговать аватаркой, как выразился сухощавый.
Иван шагнул к яростному клубку из тел и, кашлянув в кулак, уверенно, как ему казалось, заявил о своих правах:
– Уважаемые, позвольте мне взять костюмчик.
Клубок замер. Все вытаращились на Жукова. Из разбитых ртов, из продырявленных тел капала кровь, но стало как-то спокойнее, что ли. Даже сирена вроде убавила звук.
Сзади послышалось:
– Во ламер исполняет! Ну кулхацкер!..
И все вновь пришло в движение, захрипело, впилось зубами в плоть врага, нанесло смертельный удар.
– Сражайся, ламер. Шкурок меньше, чем каторжан.
Вот почему работяги дерутся за РЗК. Киборги выдали недостаточно защитных комплектов – «шкурок» всем не хватит. И потому, чтобы выжить, надо отобрать, вырвать из рук… Иван замер, пораженный своей догадкой. Но ведь нельзя же так, это все – кровь на зубах, хрипы и плотоядное урчание – не подобает человеку.
– Что вы делаете? – просипел он. – Вы же люди…
Его больше не слушали. Только хохотал позади сухощавый.
У Жукова что, слишком обострено чувство справедливости? Но для того чтобы исполнить задуманное, он должен стать жестче. Должен сражаться за свою жизнь.
Иван ринулся в драку.
Потом ему будут сниться ощеренные рты, пальцы, направленные в глаза, хруст сломанных костей…
Потом, все потом.
А сейчас – сирена, вынимающая из тебя душу, заглушающая даже мысли, и отвоеванный РЗК, который надо живо натянуть, чтобы не сдохнуть. Чтобы исполнить завет отца.
Прозрачная маска опустилась на лицо. Сирена выла и выла. Киборги вытаскивали из вагона трупы.
Все шло по плану Серпня.
А мертвый Владлен Жуков уговаривал все тише и тише с каждым километром, с каждым часом в пути, отправиться в спецшарашку, зато все громче вещал о сапоге, топчущем лицо.
И не очень-то удобно смотреть в дыру через пластик маски, но Иван приловчился. Так надо. Надо научиться заново воспринимать окружающий мир. То, во что он верил многие годы, продолжало рушиться. Треснула основа его мира, придуманного кем-то, иллюзорного мира. А реальность – вон она, снаружи вагона. Там нет голубого неба. Нет пальм у небоскребов, и небоскребов тоже нет. Там не играют марши в честь Председателя, не разгуливают по проспектам красивые женщины с ухоженными детьми, их не держат под руки сильные мужчины, на которых хочется быть похожим.
Все, что было снаружи, – это бесконечные стальные полосы железной дороги и бетонные шпалы поперек. И верещал счетчик Гейгера на потолке вагона, и взгляд прикипел к мертвым поваленным деревьям, горелым, присыпанным землей, надутой с давно не паханных полей, на которых не росла даже сорная трава. А затем блеснула в лучах восхода стеклянная равнина, раскинувшаяся вокруг огромной воронки, – это было красиво. Это было безумно страшно и безумно красиво…
Воронка осталась позади. Счетчик Гейгера замолк, лишь иногда попискивал.
В вагон зашел киборг, отодвинул заслонки на полу. Из дырчатых насадок у потолка полилась вода. Рабочие становились под струи прямо в защитных комбинезонах. Дезактивация помещения вместе с теми, кто в помещении. Вагоны негерметичны, а радиоактивная пыль вездесуща. Жуков последовал примеру братьев по несчастью.
Однако помывка в РЗК продолжалась недолго. Прозвучала команда:
– Стриптиз, бля!
Работяги тут же принялись стягивать с себя желтые комбезы. Пора вернуть защиту вертухаям.
Безумно хотелось спрятать свой комплект за кабинкой биотуалета. Вдруг – наверняка! – пригодится. А каждый раз драться за него, уподобляясь нелюдям рядом, просто неприемлемо… Увы, ничего хорошего из этой затеи не вышло бы точно. Во-первых, заначку не удастся скрыть от тех, кто в вагоне. Во-вторых, киборги – хоть и отморозки полнейшие, а считать умеют. Уже считают. Небось после каждой радиашки так делают. Это же часть забавы. Дорога долгая, служба нудная, надо же им как-то развлекаться.
Он быстро стащил с себя РЗК, в котором успел уже согреться, и холодная – ледяная! – вода, лившаяся сверху, заставила его зубы застучать. Съежившись в попытке сохранить хоть немного тепла, он сдал свою «шкурку».
Тем временем работяги молча разбились на пары. По очереди подсаживая друг друга на плечи – так отцы катают на шеях маленьких детей, – они жадно хлебали воду прямо из душевых насадок. Вода текла по одежде, по телам, а в вагоне было, мягко говоря, прохладно, но рабочих это мало заботило.
Иван уже понял, что бытие в вагоне подчиняется определенному укладу, что все не просто так и нужно поступать как эти люди, чтобы добраться из пункта А в пункт Б. Если бывалые работяги, которых не впервой переводят из лагеря в лагерь, так делают, то Ваньке Жукову есть чему у них поучиться. И раз народ рвется к потолку, нормально попить, похоже, не дадут.
И он бы рад усвоить урок, вот только самостоятельно ему никак не добраться до насадок, а напарника не досталось. К тому же его оттеснили от источников воды.
Выставив язык, дрожа, Иван ловил жалкие брызги. Он уже собрался было заставить – да, заставить! – какого-нибудь работягу покатать себя на шее, но тут вода закончилась. Из щелей между насадками подул горячий воздух. Вскоре в вагоне стало так жарко, что все сняли с себя одежду. Она быстро просохла. Потом подача теплого воздуха прекратилась, и все вновь оделись. Вскоре Жуков вновь дрожал от холода.
Он – единственный новичок в вагоне. Своей гражданской одеждой он весьма отличается от прочих обитателей лагерей – те в серых комбинезонах из грубой брезентовки, на груди белые полоски, на которых продублирован личный номер, на ногах – кирзовые ботинки, на головах дурацкие шапки с козырьками и черные вязаные. У всех то ли фуфайки, то ли пальтишки, то ли нечто несуразное, сшитое из мешковины, но несомненно теплое.
За спиной у Ивана перешептывались, делали непонятные намеки, как бы невзначай показывали заточки, но приблизиться к нему не решались. Пока что не трогали его. Вокруг образовалось свободное пространство – эдакая буферная зона, нейтральная полоса. Наверное, он впечатляюще проявил себя в драке за РЗК. Потерял ведь над собой контроль, был чрезмерно жесток. Отец не одобрил бы.
От холода болело все тело, ныли кости и суставы. Живот прилип к хребту. И от голоса в голове некуда было деться. Заткни уши – не помогает.
Простенькую электронную игрушку-самоделку сухощавый – он тут был в авторитете – выменял у вертухаев на пачку сигарет, которыми угостил приближенных – таких же, как он, мужчин бывалых, непростых. Воздух наполнился табачным смрадом. Иван закашлялся, прижался опять к дыре в стене вагона.
Бетонный забор высотой с пятиэтажный дом, опутанный поверху ржавой колючей проволокой. Давно не крашенные облезлые вышки из жести и прозрачного пластика – как прыщи, как нарывы – тут и там торчали поверх забора. В вышках скучали бойцы в противогазах, смотрели наружу стволы пулеметов и АГС. Готовые выплеснуть смертельный гной стволы неизменно были направлены в глубь огражденных территорий. И поднимались в серое, затянутое свинцовыми облаками небо дымы – черные, коричневые и зеленые даже. Да чего там только не делают, за этим бесконечным забором!
Жуков уже знал, что в трудовых лагерях живут и работают рабы. «Раб» – производное от «рабочий». Как «перс» – от «персонал». Крупицы информации о мире, в который попал, он получал из обрывков фраз, сказанных вовсе не ему, а потом собирал из них нечто цельное. Спросить напрямую? Хватит, уже пробовал. Ему, похоже, не дано понять, смеются над ним в ответ или же хотят помочь советами. И потому он сторонился людей, с которыми свела судьба. Слишком уж они странные, не такие, как он.
Иван смотрел в дыру. Забор тянулся вдоль железной дороги. Под забором – груды мусора, над мусором кружит воронье. Вся страна – один большой бесконечный лагерь. Если нет забора, есть очередная воронка. В крайнем случае – болото до самого горизонта. Или равнина, заваленная гнилухами деревьев…
Навстречу по параллельной ветке выскочил состав теплушек. Вот только на крышах торчали… Иван отпрянул от дыры.
Только решишь, что хуже быть не может, – судьба делает очередную гадость. Вроде и повидал грязи, замешанной на крови, сам измарался, но это… Трупы на крышах вагонов. Кто-то насадил их на стальные штыри – заостренные наконечники вошли через задницы, проткнули тела и выскочили, проломив изнутри черепа. Лысые мертвецы сидели один за другим, будто им захотелось прокатиться на поезде.
Кому такое вообще могло прийти в голову? И какой же силой надо обладать, чтобы нанизать человека, словно кусок мяса – только что из матрикатора, – на шампур?!
Вспомнилось вдруг: на вагоне, в котором он едет, тоже есть такие «шампуры». А киборги забрали мертвецов, которым не повезло в схватке за желтые РЗК…
До заката Иван еще дважды сражался за костюм радиационной защиты. На щеке добавилась царапина, на руке – порез… Ерунда, до свадьбы заживет.
Стемнело. Он не мог заснуть. Все ждал, что нападут.
Один светильник – диодный – на весь вагон, у потолка, рядом со счетчиком Гейгера. И потому в вагоне полумрак, которого вполне достаточно, чтобы следить за рабами. Скучковавшись, бывалые играли в карты. Колоду достали из-за самой большой свинцовой плиты на стене. Прерывался «матч» лишь на перекуры. Сухощавый выдавал сигареты экономно, одну штуку на двоих. Пачку держал в кармане фуфайки.
Иван моргнул. Вроде бы мужчина рядом с сухощавым, примечательный такой – одноухий, вытащил из фуфайки сухощавого сигареты, пару штук, и незаметно сунул их ему же в другой карман.
Зачем это?.. Да ну, показалось. Жуков зевнул, не потрудившись прикрыть рот ладонью.
Глаза сами закрывались, но из-за холода заснуть не получалось. Да и боялся замерзнуть насмерть. Присел пару сотен раз, стиснув зубы от боли – и нога прострелена, и вообще. Тело слушалось со скрипом, но постепенно разогрелось, в мышцах появилась правильная тяжесть. Он присел, обхватив колени руками.
– Как это закончились?! – прозвучало от картежников громче обычного.
Задремавший чуть Иван вскинулся.
– Не, ну я ж считал. Еще две штуки должны быть. Макинтош, ты чего, зажилил?! Типа наше общество тебе не мило, сам табачок поюзать хочешь?!
Иван протер глаза пальцами, от холода потерявшими чувствительность. Что за возня меж умудренных рабов?
– Хорош спам гонять. Ты че-то предъявляешь мне, Варез?!
– А что, типа баг просто? Егор такой – две сигаретки из реала в виртуал?
– Будешь флеймить – забаню.
– Ты, Макинтош, в курсе, сколько я клаву топчу? Я ж тебя на раз снесу, как левый софт! – Одноухий вскочил и кинулся к сухощавому, которого называл Макинтошем.
Навстречу ему из-под фуфайки вынырнула заточка. Но одноухий – Варез его зовут – умело уклонился от смертельного удара, перехватил руку, заломил. Пальцы разжались, заточка упала. Зато другая, из рукава одноухого, прижалась к кадыку сухощавого.
Побросав карты, бывалые разом вскочили, загомонили. Варез велел Макинтоша обыскать. Так и сделали – и, конечно, нашли якобы припрятанные сигареты.
– Что скажете, господа честные хакеры? Пофиксить этого фидораса? Он по ходу только скином из наших, а так ламер позорный!
Мысленно проклиная свое обостренное чувство справедливости, Жуков встал и указал на одноухого:
– Вот этот, Варез который, переложил сигареты из одного кармана Макинтоша в другой. Я сам видел. Получается, он специально это сделал, раз сам возмущаться начал, а это нехорошо и подло.
Все разом уставились на него. В вагоне стало тихо-тихо. Только стучали колеса. Даже храпевшие во сне заткнулись.
И понеслось.
Макинтош рассказал всем, что не хотел обидеть честное общество своим неуважением, это просто результат диверсии, направленной непосредственно против него, – Иван так для себя перевел его мудреные речи. Основываясь на показаниях свидетеля, Макинтош обвинил Вареза в даче заведомо ложных показаний и в непосредственном участии в противоправных деяниях.
Посовещавшись, бывалые велели Варезу до выяснения всех обстоятельств убрать оружие и отпустить Макинтоша. Одноухий нехотя подчинился. Затем ему предложили согласовать свои показания со свидетельскими. Тогда он изобразил праведное бешенство, пену изо рта пустил. Но Жукова это представление не впечатлило. И на вопрос «Кто ты такой вообще, ламер, чье место на коврике?» отвечать он не собирался. Как и ловить животом заостренный металл, когда Варезу надоело актерствовать и он таки атаковал.
Иван сломал одноухому шею.
Не хотел, так получилось: правильный захват, Варез сам дернулся, ну и…
Но не жаль, никаких угрызений совести. Ведь этот мужчина понимал лишь один закон: закон силы. Или смерти.
– Не надо больше. – Это все, что Жуков сказал бывалым, но они вроде поняли: враз потеряв к нему интерес, уселись за карты.
Подмигнув, Макинтош проворно снял с трупа робу-комбез, бросил ее Ивану:
– Надень, юзверь. Варез уже в корзине, ему фиолетово. А ты молодой еще, зачем мерзнуть. Табачок юзать будешь? Макинтош твой должник теперь, понял?
И он протянул сигарету, одну из двух оставшихся.

* * *

На Лали белое платье. Черные как ночь волосы распущены по спине. Карие глаза влажно блестят. Она прижимается к Ивану. Он чувствует ее дыхание на щеке. Она что-то шепчет ему в ухо, что-то очень хорошее, приятное. Иван прислушивается, но не может разобрать ни слова.
– Лали, повтори, будь добра. Что-то я… э-э… Повтори еще разок…
Улыбнувшись ласково-ласково и подмигнув игриво, она вновь прижимается губами к уху, ее волосы щекочут лицо, пахнут почему-то клубникой, вкусно так пахнут… Но опять не разобрать сказанного. Да что ж такое? Что происходит, а?..
И вдруг Иван понимает, что Лали вовсе не шепчет – она орет на него голосом Владлена Жукова: «Хортицкая трудовая зона!!! Спецшарашка для электронщиков и айти-спецов!!!»
Он вскрикивает и открывает глаза.
Над ним Макинтош, трясет за плечо:
– Хортицкая трудовая зона, юзверь. Добро пожаловать в ад.
Короче говоря, прибытие в лагерь Иван проспал. Разморило его всерьез. Помимо сигареты, Макинтош угостил его черствой галетой, которая, конечно, не насытила, но все же благотворно подействовала на измученный голодом желудок. Так что Жуков не видел, как состав, сбавив ход, перебрался по мосту через Днепр и, миновав пять – пять! – блокпостов, въехал на остров Хортица. Он не видел бурлящей внизу реки, отлично простреливаемой с курсирующих вокруг острова дирижаблей. Если бы кому удалось перепрыгнуть через два забора – из колючки под током и бетонный с вышками, между заборами разгуливают робопсы, – то, бросившись в реку, беглец утонул бы в бурном потоке, даже без пальбы с летательных аппаратов легче воздуха.
Зарокотало:
– С вещами на выход, бля! Шубки соболиные не забываем!
А еще говорят, у киборгов нет чувства юмора.
Клацнуло, хряпнуло, створки дверей вагона разъехались в стороны. Макинтош протянул руку, помог Ивану подняться:
– Ник-то у тебя какой, а, юзверь?
Вместе они спрыгнули на перрон.
– Ник – это что?
– Зовут, говорю, как? Как свои кличут?
Немного подумав, Жуков крикнул:
– Маршал! Так меня зовут!
Кричал он потому, что Макинтоша унесло человеческим потоком. Тут на перроне, отгороженном с одной стороны стенкой из ржавой жести, а с другой – составом, было не развернуться. Догнать бывалого, продвинувшись вслед хотя бы на полметра, не получилось, хотя Иван активно работал локтями. Пространства не хватало для прибывших и еще прибывающих рабочих – кое-кого киборги вышвыривали из вагонов прямо на головы тем, кому не повезло оказаться поблизости.
Непривычно голый череп холодил ветерок. Чесался личный номер. С неба – низкого, неприветливого – сыпала мелкая крупка, падала на уши, за шиворот, и это было неприятно. Лицо распухло еще больше, трогать больно.
Наконец и его подхватило потоком, потащило по перрону к бетонной лестнице с перилами, сваренными из стальной трубы. Так и хотелось за них взяться, почувствовать опору. И он протянул даже руку, но впереди кто-то успел раньше – и получил дубинкой-шокером по пальцам. Сверкнуло, раздался крик, запахло паленым – так развлекались местные вэвэшники, такие же бесполые, как их московские коллеги, в безразмерных комбинезонах, в ботинках с высокими берцами. Только вместо шапок с прорезями для глаз у этих были солнцезащитные очки, респираторы и даже противогазы.
От лестницы вэвэшники выстроились в две шеренги, образовав коридор, по которому следовало идти осторожно, не позволяя оттеснить себя к живой изгороди, не скупящейся на тычки дубинками-шокерами. По прикидкам Жукова, поезд встречала чуть ли не рота садистов, поставивших себе цель довести новичков до невменяемого состояния – то и дело раздавались шлепки и крики.
Коридор из тел в комбинезонах расширился, но передвижение не стало комфортнее. Теперь не только служивые куражились над рабами, но и робопсы. Выдавая через динамики запись лая, в меру, для антуража, зверюги натягивали поводки – если бы в полную силу, их не удержала б и цепь со звеньями в палец толщиной. Облепившие титановый каркас искусственные мышцы впечатляли. Размер керамических клыков – сантиметров пять, а то и больше – намекал, что не стоит попадать собачкам на зуб. Да уж, у этих созданий было мало общего с йоркширским терьером Сидоровичей. Внешне они напоминали восточноевропейских овчарок, только были крупнее – высотой в холке почти метр. И их не пытались закамуфлировать кожей и мехом, как декоративных домашних питомцев. Все напоказ. Кроме управляющей электроники под бронированным кожухом.
– Живо, тунеядцы, живо!!! – надрывался мегафон.
Под этот аккомпанемент рабы заполняли собой и заполнили уже процентов на двадцать плац, окруженный сборными стенками из труб и рабицы, вроде тех, что устанавливают в цирке перед выступлением хищных животных. Рабочие выстроились так, чтобы не пересекать белую линию, проведенную на асфальте параллельно одной из стенок загона.
Если плац – цирк, а рабы – клонированные тигры и львы, должен быть и укротитель. Тот, кто войдет в клетку. Уверенный в себе, способный подчинять одним лишь своим присутствием. Воображение враз нарисовало образ длинноволосого гиганта в блестящих одеждах и с хлыстом в руке.
– Три шага назад, саботажники!!!
Толпа подчинилась. Задних вдавили в сетку. Послышались возмущенные крики, которые быстро оборвались – задавленных бедолаг вырубили электрошокерами.
И вот тогда в загон вошло нечто невзрачное, ростом максимум метр шестьдесят – и то благодаря высоким каблукам надраенных до блеска сапог. Несмотря на довольно свежую погоду, мужчина то и дело поднимал фуражку с гербом Союза на кокарде и вытирал платком лысину, обрамленную прилипшими к черепу седыми волосиками. Форменное пальто на мужчине сидело как на вешалке, на погонах золотились полковничьи звезды, шею опутал белый шарф. В левой руке «укротитель» держал мегафон, на правом боку висела кобура – расстегнутая, Иван обратил на это внимание, и с большим черным пистолетом.
Мегафон закрыл собой чуть ли не все лицо мужчины с выразительным крючковатым носом.
– Я – хозяин Хортицы! Я – начальник этого лагеря! И я никому не позволю, слышите, отлынивать от работы, когда Родина ежесекундно в опасности, когда экономический потенциал наших врагов продолжает расти! Мы все должны – мы обязаны! – свалить капиталистическую гегемонию враждебных стран, жители которых спят и видят, как мы с вами превращаемся в служителей их неправедных культов! Помните: с нами Бог и Председатель! Мы победим!
Тут, очевидно, надо было разразиться бурными и продолжительными аплодисментами, но раздались лишь хлопки из-за ограды – отбивали себе ладони одни вэвэшники.
– Борзые, значит? Ну-ну… Вот тебя как зовут, малыш? – Начальник лагеря указал на кого-то в первом ряду. – Не бойся. Подойди ко мне, представься.
Парень лет четырнадцати, не старше, точно не из вагона Жукова, робко вышел из строя и, остановившись в трех шагах от коротышки-начлага, что-то сказал.
– Что? – переспросил тот. – Скажи громче, чтобы все услышали. – И протянул пацану мегафон.
– Витя я… – отчетливо произнес мальчишка, а потом, после небольшой паузы, быстро добавил: – То есть рабочий трудового лагеря эсзэ эспэ атэ ноль два сто тридцать два сорок ноль шесть!
– Шифт-дел ламерку, – прошептали рядом с Иваном.
Полковник отобрал у мальчишки мегафон.
– Нет, Витя, ты больше не рабочий.
Толпа перестала дышать.
– Ты свободен, Витя. Тебя никто тут не держит.
Мальчишка исподлобья смотрел на полковника, не понимая, к чему тот клонит.
– Рабочий – почетное звание, которое надо еще заслужить! Которое не дается кому ни попадя и просто так! Тунеядец и саботажник не достоин святого звания! Властью, данной мне Председателем, я приговариваю этого государственного преступника к высшей мере наказания – расстрелу!
Мальчишка отшатнулся и, вертя головой туда-сюда – мол, нет, не надо, – поднял перед собой руки.
– Приговор привести в исполнение немедленно! – Начлаг убрал от лица мегафон и выхватил пистолет.
Грохнул выстрел. Тело упало, засучило в агонии ногами.
Иван до конца не верил, что коротышка убьет пацана. И не его одного поразила эта смерть – толпа, зарокотав, подалась вперед, на полковника.
Ощерившись, тот выставил перед собой пистолет и рявкнул в мегафон:
– Давайте! Ну же, тунеядцы! Кто тут еще саботажник?!
Он не боялся, что толпа разорвет его, что патронов в магазине в сотню раз меньше, чем народу в загоне. Ни капельки не боялся.
Начлаг абсолютно безумен, понял Иван. А еще он вдруг сообразил, что голос отца больше не беспокоит его. Больше ни слова о Хортицкой спецшарашке. О сапогах тоже. И это…
Это отлично просто! Жуков едва не подпрыгнул от радости. Улыбаться было больно – губы-то разбиты, – но ничего, он потерпит ради такого случая. Правда, немного стыдно… Прости, отец, но твой сын действительно рад, что ты наконец-то умер, убравшись из головы, заткнувшись-таки.
– Отлично, просто отлично… – шептал Иван, и на него косились.
Небось забавное зрелище он собой являл: в тесной робе с чужого плеча, вместо лица – кровоподтек, зато от счастья аж распирает! И это при том что на его глазах просто так убили малолетку!
«Найди барса», – прозвучало между висками.
Иван замер. Шумно выдохнул. Нет, этого не может быть. Опять, только иначе?!
Когда Серпень спросил: «Почему именно туда, а не поближе?», он ответил не совсем честно – наплел про какой-то шанс. На самом деле он знал: голос в голове не отстанет, пока он, Иван Жуков, не выполнит данного обещания.
«Найди барса», – настойчиво повторил голос отца новую фразу.
Что за барс? Это зверь такой, да? Снежный барс, Иван читал о нем что-то в учебнике по биологии…
– Твою мать! – выругался он и зажал уши руками.
Не помогло.
Начальник лагеря неспешной походкой удалился из загона.
Орудуя дубинками по делу и удовольствия ради, вертухаи выстроили рабочих в пять длинных очередей, ведущих к раскладным столам, только что принесенным и установленным на плацу вместе с пластиковыми табуретами. На табуреты тут же умостились мужчины в робах чуть получше, чем у Ивана. «Покупатели», – зашелестело вокруг. Вдоль очередей выстроились вэвэшники. Возле каждого стола возвышалась фигура с робопсом на поводке.
Как выяснилось уже через пару минут, покупатели – это те, кто отбирал новых рабочих для цехов и служб, в которых прибывшим доведется трудиться на благо союзной элиты. По какому принципу шел отбор, Жуков так и не понял. Похоже, покупатели пополняли свой штат исключительно визуально, типа «этот нравится, тот нет».
«Найди барса», – голос в голове не умолкал.
«Найди барса».
«Найди…»
«…барса».
От голоса некуда спрятаться, не заставишь его замолчать. Голос отца твердил одну и ту же фразу без перерыва, от него звенело в голове. Тошнило, вот-вот вывернет. Господи, чего ж так нехорошо?.. Иван едва стоял на ногах. В глазах побелело, стало снежно. Он почувствовал влагу на верхней губе. Тронул пальцем – кровь. Из носа, значит, потекло.
Прогуливавшийся вдоль очереди вэвэшник недобро покосился, с намеком ударил дубинкой-электрошокером о ладонь. Ну вот не понравилась ему рожа Ивана. И немудрено – его наружность нынче кого угодно довела бы до нервного тика. Еще та образина. Жуков задрал голову, чтобы остановить кровотечение. Так что получить крутую работенку ему, похоже, не светит. Он ведь никогда ничего не делал руками, он вообще никогда не работал…
Наконец-то служивый потерял интерес к нему.
Иван решился тронуть за плечо впередистоящего:
– Простите, вы не в курсе, тут барсы водятся? Мне очень важно знать.
– Убери провод, а не то ща монитор потушу!
Тоже ответ. Иван поспешно отдернул руку. И почувствовал на себе тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд.
Смотрел на него старик-покупатель. Чуть ли не с другого края плаца пялился. И если у столов прочих его коллег уже выстроились внушительные группки новичков, то рядом со стариком никого не было. И это настораживало.
Раба, который пообещал потушить монитор, отозвали к столу чуть правее. Теперь Жуков возглавлял свою очередь. Сейчас его позовут вслед за тушителем и…
Старик указал на Ивана и махнул рукой.
Наверное, просто почудилось. У дедушки-то зрение небось слабое, а расстояние между ними весьма и весьма. Просто кого-то другого выбрал и…
– Хрена стал тут?! Позвали ведь! – Вэвэшник схватил Ивана за рукав и протащил чуть за собой, а потом пропустил вперед и толкнул промеж лопаток в направлении старика.
Не показалось, значит.
Старик уже встал из-за стола и теперь шаркающей походкой направлялся к «покупке». Что-то в нем категорически не нравилось Жукову. Понять бы еще, что именно. Обычный вроде, пожилой человек. Усы и бородка седые и аккуратные. Роба застегнута на все пуговицы. При ходьбе старик чуть опирался на трость – кусок алюминиевой трубы с набалдашником из желтого пластика. Трость цокала по асфальту, когда он переставлял ее.
Они встретились. Старик близоруко прищурился:
– Со мной пойдешь. Сегодня, я уверен, самый счастливый день твоей жизни.
Иван навскидку мог вспомнить тысячи дней счастливее этого, но не спорить же? Вдвоем они покинули загон. Вертухаи больше не проявляли к нему интереса. Только что он был объектом для тычков, а сейчас уже чуть ли не свой.
– А знаешь почему? – не унимался старик.
Жуков пожал плечами. Его еще мутило, хотя голос отца в голове звучал уже потише.
– А я расскажу. Видишь, покупателям много новичков нужно. Как думаешь, почему? Ах, никак не думаешь? Ну-ну… Потому что смертность на производстве у них высокая. Много народу надо взамен. Уяснил? Короче, поживешь еще.
Слева, на пустыре, где не росло ни единой травинки, торчали панельные высотки, на балконах которых сушилось белье. У подъездов бегали дети – чумазые, в рванине, но весело гогочущие. Эта мирная почти обстановка – точно в гетто персов – благотворно повлияла на Ивана. Тошнота отступила, зрение прояснилось, посторонний голос в черепе утих до едва слышного шепота. Белье и дети – признак нормальной жизни. Даже здесь, в трудовой зоне, можно наладить быт.
– В барак определиться еще успеешь. – Старик проследил за его взглядом. – Работать надо. Тут халявщиков не любят. Ты типа программист?
– Да. – Иван неопределенно пожал плечами.
– По специальности сможешь трудиться, только если проявишь себя у станка. Программистами у нас самые крутые парни работают.
Углубившись в промзону, они сошли с асфальта на дорогу, устланную квадратными чугунными плитами. То и дело, сигналя, мимо проносились электрогрузовики. Дымили черной копотью вдали высоченные краснокирпичные трубы. Серые стены цехов окружали со всех сторон, создавая лабиринт, и старик с Жуковым долго петляли в нем, пока добирались до нужного цеха. Старик поведал, что Хортицкий трудовой лагерь разделен на несколько автономных секторов. Лагерь большой, это сделано для наиболее эффективного контроля населения. Как говорится, разделяй и властвуй. Ивану все хотелось спросить про хищных кошек на острове, но он не решался, осторожничал.
– Это есть сборка номер один. – Трость поднялась над плитами, указав на здание размером с нормальный крытый стадион. – Раньше тракторы тут собирали, а потом…
Они подошли к здоровенным стальным воротам. Старик притормозил у электрощита на бетонном столбе. Помимо черных и красных тумблеров, на щите имелась темно-синяя пластиковая кнопка, никак не обозначенная. Вот ее старик и утопил пальцем, а затем отчетливо произнес:
– Илья Степаныч с новеньким.
Надо понимать, старика так зовут.
Створки ворот, чуть вибрируя, разъехались в стороны ровно настолько, чтобы можно было пройти.
Внутри было дымно, гудели компрессоры вентиляции, пахло пластиком и чем-то горелым. Свет проникал в цех через большие окна, расположенные метрах в десяти от пола, покрытого такими же чугунными плитами, как и вся горизонталь промзоны снаружи. Только тут поверх плит еще насыпали опилок, грязных, пропитанных маслом.
Ивана и старика поджидали двое вэвэшников, стояли, широко расставив ноги и похлопывая дубинками по ладоням – местный жест особого расположения к новичкам. А что, если захотят установить его личность? Ведь от наклеек-отпечатков давно не осталось и следа… Иван сбавил скорость.
Солнцезащитные очки вертухаев следили за каждым его движением.
Шаг, еще, ближе… Дыхание участилось, кровь стучала в висках. Только бы себя не выдать, авось пронесет и…
Он напрасно волновался. Здесь не надо прикладывать ладонь к сканеру. Здесь вообще ни у кого нет сканеров.
Идентифицировать личность? Да наплевать вэвэшникам на имя, данное папой-мамой. Гаркни личный номер, когда на тебя обратило взор руководство. Остальным можешь рассказывать что хочешь. Придумай какую угодно кличку, на которую будешь отзываться, высунув от радости язык. Старая жизнь – за периметром. Здесь имеет значение только татуировка на черепе, а прочие биометрия с биографией не только Ивана, но любого вообще раба никому не интересны.
Спрашиваете ли вы имена у колес своего электрокара, у подошвы ботинка, у крышки унитаза? Нет. Ни к чему. Главное – чтобы верно функционировали, выполняли то, для чего предназначены.
Вот и Жуков отныне сродни той самой крышке.
У ворот цеха сопровождающая и принимающая стороны обменялись репликами. Слова вроде знакомые, но в то же время какие-то странные.
– Доброго дня, шановни, – сказал старик.
– Та й вам не хвориты, дядьку, – прозвучало в ответ из-под респиратора.
– То вам вид мэнэ подарунок. Прыймайте.
Иван попытался понять, о чем говорят. Подарунок – это вроде подарок, созвучно. Террорист № 1 Жуков – тот еще подарок. Хвориты… Хворь, болезнь… Ага, значит, «и вам не болеть».
Все вокруг скрипело, жужжало, двигалось. А еще стравливало пар, пахло краской, отдавало тепло в спертый воздух цеха. Вертя головой по сторонам, Иван за стариком прошел мимо вэвэшников. И заметил: за ним наблюдают.
Работяга один интеллектуально очень вкалывал у станка – опуская пресс, задерживал его в нижней точке пару секунд и поднимал, ожидая, пока выдавленная из ленты горячего пластика емкость-коробочка отпадет от штампа, потом опять опускал пресс – а сам тем временем на новичка поглядывал.
Работяге лет тридцать с небольшим. Хотя кто знает, как на местных приятная лагерная обстановка влияет. Вряд ли молодит. Но так-то он вполне спортивный: плечи пошире, чем у Ивана, жира лишнего нет – это видно, ведь работяга не очень-то обременен одеждой. Фуфайка на голом теле расстегнута, и на груди у него набит рисунок – вроде вилки с крохотным держаком, но с тремя зубьями. Что за знак такой? Зачем?
Склонив к плечу лысый, как у всех тут, череп, работяга, уже не таясь, разглядывал Жукова.
– Хэй, москалыку, ты звидкиль? – спросил он, когда Иван, следуя за стариком, подошел ближе.
Из всего сказанного удалось понять лишь одно слово – «ты».
– Что, извините?
– Я говорю, ты откуда такой красивый? «Мэ» в личном номере – это шо такое? Минск, чи шо?
– Москва.
– Ох ты ж епсель! – Глаза вопрошающего округлились. – Ну красава! Жди ласковых гостей, москалик. Мы москвичей очень-очень любим… – Он недобро прищурился и, больше не проронив ни слова, занялся своими непосредственными обязанностями. Бзыч – пластиковая коробочка упала на ленту конвейера и унеслась вдаль. Бзыч – еще одна…
По периметру цех – что-то около километра. Жуков установил это опытным путем в тот же день, пока старик проводил ему экскурсию, рассказывая о красилке – отделении лакокрасочных работ, и о различных сборочных и упаковочных линиях с почти новым оборудованием, которое всего лет на десять старше Революции… Цех работал в две смены. И до конца первой старик велел соединить триста пар передних лап с обезглавленными пока что тельцами йоркширских терьеров. А вообще надо за смену соединять две тысячи пар с двумя тысячами телец.
Ивану стало смешно, когда он уяснил задачу. Надо же, в Союзе тысячи трудовых лагерей, в которых тысячи цехов, а он умудрился попасть в тот самый, где собирают точно таких же робопсов, как у министра Сидоровича. На соседней линии, кстати, собирали кошек-сфинксов, так что, памятуя о знакомстве с любимицей Мамонтенка, Иван встал у конвейера почти что с радостью. Делать безобидных терьеров все-таки приятнее, хоть работенка все же ему досталась нудная.
Рядом встал старик. Или же Иван рядом с ним, тут как посмотреть.
Положив трость на пол, Илья Степанович, несмотря на близорукость, ловко прилаживал к тельцам задние лапы, после того как терьеры побывали в руках у Жукова. С полчаса работали молча. Иван приноровился выхватывать из поддона детали и с щелчком вгонять их в пазы. Все это время старик одобрительно вроде косился, а потом первым нарушил молчание:
– Сигарета есть?
Иван едва не мотнул головой, но вовремя вспомнил, что Серпень дал целую пачку. Без отрыва от производства, ведь конвейер может остановить только начальник цеха, он похлопал себя по одежде, нашел. Водные процедуры в вагоне могли уничтожить курево, но нет, пачка уцелела, не раскисла даже.
– Угощайтесь, Илья Степанович. – Иван вогнал очередные лапы в очередной паз и протянул открытую пачку.
Из университетского курса психологии одно врезалось в память четко: люди обожают, когда запоминают их имена. Надо наладить отношения со стариком, который наверняка всех в лагере знает. Быть может, он поспособствует поискам, воздержавшись от угроз потушить монитор?..
«Найди барса».
– Союзные сигаретки? – хмыкнул Илья Степанович.
Жуков кивнул – и заметил, что сразу вырос в глазах соседа по конвейеру.
– Дерут горло, и не табак там вовсе, но… – Задние лапы терьера встали на место. – Но они ж союзные, настоящие!
Показалось или действительно сказано с иронией? Как бы то ни было, от угощения старик отказался – достал свою пачку. Иван таких не видел никогда. В Союзе лишь одна марка сигарет – с гербом на картонке, а тут какая-то надпись не по-русски и верблюд нарисован.
– Американские. – Илья Степанович заметил его интерес. – Будешь? Нет? Хочешь здоровым умереть? Не получится. Тут фон такой… Да и не только радиация. Когда натовцы поперли, тут такие бои были! Наши-то ничем не гнушались – ни химией, ни биологической сранью… В Хортицком лагере детки если и рождаются, то… – На его скулах заиграли желваки. – У меня тоже сынок был, давно, сразу после Революции. Два дня прожил.
У Ивана ком застрял в горле. Сохнущее белье, детский смех у высоток на пустыре – первое впечатление обманчиво? И о старике он плохо сразу подумал, а тот вроде нормальный, общительный даже… Неожиданно для себя Иван сунул сигарету в зубы.
Кивнув, Илья Степанович выдул дымное кольцо.
– Вот это по-нашему.
Жуков затянулся, закашлялся. Мир качнулся, лапы промазали мимо паза.
– С непривычки бывает, – поддержал его старик. – Это не союзные подорожники, а настоящий виргинский табак. У нас прямые поставки из-за бугра.
– Из-за какого еще бугра?
– Такого. Караваны грузовиков, затарившись под завязку, идут за границу с собачками, кошками и прочим товаром. И оттуда кое-чего привозят в обмен на левак.
– А как руководство лагеря на это смотрит? Это же противозаконно!
– А что руководство? Хортицу держит один хакер в законе по кличке Барс, от него тут много зависит. И если Барс захочет – самого начальника лагеря поменяют. Так что…
«Найди барса». В голове зашумело. Хакер в законе по кличке… Барс!
Вот оно, понял Иван. Не просто большая дикая кошка, но имя собственное, кличка местного авторитета. Значит, отец велел найти двуногого хищника. Зачем? Тишина в черепе, нет ответа. Сначала разыщи, потом узнаешь.
– Похоже, Барс – серьезный человек. – Жуков угодил-таки крепежкой лап в нужный паз. – А как бы с ним встретиться?
Увы, откровенность старика исчерпалась. Недобро нахмурившись, он буркнул, что, мол, хватит трепаться, работать надо, за тунеядство строго наказывают, за саботаж казнят. И они работали молча, пока не взвыла сирена, извещая об окончании двенадцатичасовой рабочей смены. Но все продолжали трудиться, будто ничего не слышали.
Ворота цеха поползли в стороны.
– И все-таки, – Иван решился на еще одну попытку, – как бы мне связаться с Барсом?
В помещение колонной по двое входила вторая смена, занимая места у конвейеров и станков вместо тех, кто свою работу на сегодня закончил.
– А никак. – Старик наклонился за тростью, в голосе его звякнул ледок. – Мой тебе совет: не связывайся. Если Барс узнает, что им заинтересовались, любопытного он просто прирежет. Или его подручные утопят тебя в нужнике. У него много врагов, которые хотели бы избавиться от смотрящего. Поэтому он очень осторожен.
Жуков с радостью отказался бы от встречи с авторитетом-хакером. Но отец в голове требовал поступить в точности наоборот… По безволосому затылку словно скользнул ветерок. Иван обернулся – и встретился взглядом с рабом в фуфайке поверх голого тела.
– Спасибо, Илья Степанович, за совет, вы мне очень помогли. Спасибо, что в цех к себе взяли, мне тут нравится.
После таких речей старик вмиг оттаял.
– А что это за парень там? – Иван кивнул на оператора пресса, слишком уж активно проявляющего интерес.
– Костылем кличут. Нехороший человек. В лагере у нас недавно, но в авторитете… Что ж тебя поганцы одни интересуют? – Цокая тростью по чугунным плитам там, где не было опилок, старик заторопился прочь. – Тебя, кстати, в тринадцатый барак определили. К дежурному подойдешь, поселит.
На место Ильи Степановича встал мужчина средних лет, глаза бесцветные, лицо покрыто нарывами.
Раз дед не желает делиться инфой, надо бы наладить отношения с Костылем. Возле того как раз промчался небольшой электрогрузовик, опасно близко промчался. Наладить отношения – это мысль. Уже и побеседовали немного, повод для знакомства есть… Дождавшись сменщика, Жуков двинул к выходу. Раз Костыль человек непростой, наверняка знает Барса и может с ним свести. Угрозы старика насчет того, что любопытных Барс режет и топит, Ивана ничуть не испугали.
Значит, улыбнуться, поздороваться, предложить сигарету, а потом…
Плашмя ударив по груди, трость преградила Ивану путь. Он сам не заметил, как нагнал Илью Степановича.
– Ты аккуратней с Костылем. У него горе: брат ехал в лагерь тем же поездом, что и ты, но не доехал. Убили брата на этапе. Тоже авторитетный был мужчина. Варезом звали.
Трость опустилась. Старик потопал к воротам.
А Жуков застыл на месте. Внутри стало пусто и холодно.
Он стоял и смотрел, как к Костылю подошел сменщик – Иван узнал в нем одного из вагонных картежников – и сказал что-то на ухо. Вместе они обернулись и уставились на него.

Глава 9
Тринадцатый барак

Первого мента Тарсус завалил без проблем, играючи. Кулаком сломал челюсть, тот и вырубился. А вот не надо позволять подходить к себе столь близко. Это же опрометчиво и беспечно, так лишь полные идиоты себя ведут. Ну да насчет ментов у него никогда сомнений не возникало – идиоты и есть.
Правда, со вторым повозился. Самую малость, но все-таки. Только его товарищу поплохело, мент сразу открыл огонь из «калаша» – гранатами стал из подствольника гатить. И ладно бы в цель, так ведь человек тридцать на танцполе клуба положил. Так что этого мудака в форме Тарсус завалил раз и навсегда без сожаления – таким нервным нечего делать на улицах столицы.
Он выскочил из заведения в ночь, под струи ливня. И скрипнул зубами.
Обложили со всех сторон.
Лучи прожекторов с неба, дроны в воздухе, мокрая броня панцеров, киборги с пулеметами от бедра… Шансов не попасться попросту не было. Точнее, не было для нормального человека. А Тарсус вот ушел, с боем проследовал в город союзников – через кордоны и блокпосты, прячась от заградительного огня беспилотников. Задницу и мышцы чуть себе не порвал, суставы истер, а уж кости как хрустели, присоске на правой передней лапке хана, но ведь ушел! Почти целый и невредимый, а три огнестрельных – в спину, в живот и в ногу – ерунда, неприятность эту мы переживем.
Наверное.
Швырнув чугунный люк в киборга, который никак не отставал, Тарсус нырнул в канализацию, около часа плыл в вонючей жиже, то и дело погружаясь с головой там, где уровень стока достигал потолка. Как переполз в подвал небоскреба, не помнил. Прижавшись к трубе – теплая, отлично, – вырубился. Очнулся вот – и трясет теперь всего, будто в холодильник засунули голышом. Во рту сухо. Кровь не желает останавливаться. Нанохрени, что засела в организме, не хватает строительного материала и энергии. Запас витаминов кончился, а сока апельсинового нет. Тарсус сейчас ногу отдал бы за пару пакетов. А за три так обе…
По собственным подсчетам он валялся здесь уже сутки. Ждал, пока наверху все поутихнет – тогда можно будет выползти и найти супермаркет. Нужна жратва, нужен сок. Удалось ли уйти Серпню? Он не знал.
Кровь все сочилась из ран. Нанозиты восполняли ее потери за счет самого организма. Закатав рукава комбеза, Тарсус взглянул на свои руки – одни кости, он очень похудел. Если так дальше пойдет, то смысла ждать уже не будет. Некому будет ждать. Подохнет гражданин подпольщик, да и все.
И потому – сначала встать на колени.
Потом выпрямиться.
Держась за шершавую на ощупь трубу, сделать шаг, другой – молодец, Тарсус, давай, братишка!
И тут в глаза точно плеснули черной краской. Последнее, что он услышал, – звук падающего тела.
Своего тела.

* * *

«Найди Барса».
Иван успел обернуться за миг до того, как его ударили обрезком трубы по голове.
Удар пришелся вскользь – борцовские навыки помогли уклониться, но в глазах все же вспыхнул фейерверк почище того, что в День Революции. По шее потекло из рассеченного затылка. На ногах он устоял, не вырубился и даже, развернувшись, сумел уронить того, который с трубой.
Да это ж картежник! Узнав нападавшего, Иван удивился, что тот не на работе, ведь за столь серьезный проступок сурово накажут. Впрочем, за то, что атаковал со спины, картежник уже поплатился, врезавшись мордой в чугунную тропу и разукрасив ее багрянцем из расквашенных носа и губ. Труба, звеня, укатилась.
Жаль, попутчик из поезда не один устроил засаду.
Только что Жуков был среди людей, устало бредущих к баракам по лабиринту меж цехами, подсвеченному прожекторами. А в следующий миг – пусто вокруг, куда только делись все. Зато еще двое агрессоров преградили дорогу. Мерзкие ухмылочки. У одного, который повыше и плотнее, – арматурный прут. У второго, с глазами навыкате и с платком, скрывающим нижнюю половину лица, – кастет. Видать, решили познакомиться поближе, встретить новичка хлебом-солью.
Что ж, их гостеприимство Иван оценил по достоинству.
Свистнула в воздухе арматура. Он уклонился от удара и, шагнув навстречу плотному, обнял его за талию. Смешно – мужчины будто бы вальсировать собрались. Ладонь Ивана зафиксировалась на запястье плотного, не давая ему вновь ударить прутом, вторая рука вцепилась в робу на уровне пояса. Сам же Иван, резко крутнувшись, повернулся к противнику спиной и, оттопырив задницу, рывком оторвал плотного от чугунных плит и уложил на себя. Только вот долго разлеживаться тому не пришлось – запястье дернулось, тело взвилось в воздух и, развернувшись в полете, добротно грохнулось на горизонталь. Затылок стукнулся о чугун.
Бросок через бедро – что может быть проще?
Плотный закатил глаза и замер, не пытаясь больше наладить с Жуковым отношения.
– Ах!.. – Простреленный бок пронзила боль.
Единственный из троицы, кто оставался еще на ногах, огрел-таки кастетом по больному месту. Да еще и замахнулся вновь! Увы, не суждено ему было раскроить висок Ивана. Ухватив глазастого за плечи, сгруппировавшись, Иван опрокинулся на спину и, уперев ногу ему в живот, увлек за собой, после чего с силой отправил его в полет. Посадка получилась жесткой. Кувыркнувшись, Жуков встал на ноги и пригнулся в ожидании следующей атаки.
Неужели показательное выступление закончилось? Жаль, не в Новом Кремле, аплодисментов тут не дождешься. Да и чего их ждать, если на помощь утихомиренной, медленно приходящей в себя троице спешат еще четверо.
Один бежал с багром, второй – с топором, а третий – с ведром. Видать, обнесли пожарный щит. Четвертому, бедолаге, ничего не досталось.
– Ща мы тебя удалим! – Плотный оклемался, встал на ноги. – Ответишь за Вареза.
Выплюнув зуб вместе со сгустком крови, картежник потянулся за трубой. Глазастый помог ему подняться.
М-да, положение, мягко говоря, и было не очень, а стало еще хуже, когда Жукова окружили. Пожарный инвентарь и прочее выставили, тяжело дышат.
Чуть согнув в коленях ноги, он наклонился вперед. Нельзя упускать рабов из виду. Кто первый атакует? Вряд ли те, кто познакомился уже с хваткой Жукова, решатся повторить свой подвиг. Хотя если любят причинять себе боль…
– Ша, хакеры! – послышалось откуда-то сверху. – Я с этим ламерком початиться хочу!
Иван поднял голову. Не принимая участия в драке, Костыль с высоты, так сказать, наблюдал за действом – с лестницы, ведущей на крышу цеха, возле которого делегация радушно встретила новичка. Значит, все-таки месть за брата. Вряд ли теперь Костыль познакомит Ивана с Барсом.
Спрыгнув с лестницы, кровник сбросил с себя фуфайку и, разминаясь, точно борец перед выходом на татами, пообещал, глядя мимо Жукова:
– Я сделаю шнурки из твоих кишок. У живого вырву почки и заставлю сожрать.
Сказано это было вовсе не для красного словца. Не игра на публику. Брат покойного Вареза выполнит свои обещания. Если сумеет, конечно, справиться с противником, что еще не факт.
Работяги расступились, пропуская Костыля. Иван приготовился к драке не на жизнь, а на смерть.
Вот только Костыль не собирался махать кулаками. Зачем так сложно? Он поступил проще: вытащил из-за спины пистолет – такой древний, что Иван ничего подобного даже в симуляторе не держал.
– Ламерок позорный, начинай рыдать, сейчас мой «макар» продырявит тебе колени.
С пулей не поборешься, не уложишь ее на лопатки.
Молить о пощаде? Хоть ты хакер, хоть кто – не дождешься. Жуков понимал, что не успеет. И все же мышцы напряглись, вдох и…
Сигналя, из-за поворота выскочил электрогрузовик. Небольшой, одна фара разбита, кузов из прочного оранжевого пластика, кабина тоже из пластика, но прозрачного. Ругаясь, работяги едва успели отпрыгнуть, иначе их сшибло бы, точно кегли. Взвизгнули тормоза. Грузовик вильнул, встав между Иваном и Костылем. Дверца открылась, оттуда высунулась лысая голова, гаркнула:
– Чего стоишь, дурной?! Запрыгивай!
Жуков ринулся к кабине. Вскочил на подножку – и грузовик сорвался с места, чуть не сбив Костыля, которого настолько ошеломило внезапное появление транспорта, что он даже не выстрелил по колесам. А ведь мог и в кровника пулю всадить.
Сунувшись было в кабину, Иван получил отлуп:
– Ты шо, дурной совсем?! Тут место одно, в кузов дуй!
Костыль все же выстрелил, пуля вжикнула у виска – и Жуков сразу перескочил куда велели и распластался на кусках брезента, которыми застлан был кузов. Что-то выпячивалось из-под брезента у самой кабины, ящик, что ли… Оранжевый борт прикроет немного цель, хоть пластик, конечно, не защитит от стальных сердечников в свинцовых рубашках.
Костыль что-то крикнул, потом опять выстрелил, продырявив борт сантиметрах в двадцати от головы Жукова. Черт, слишком близко! Меж тем грузовик мчал по прямой, не сворачивая. Какова прицельная дальность у пистолета?.. Грохот. Еще одна дырка. Значит, пока что достаточная. Эх, выпрыгнуть бы из кузова и подтолкнуть машину, чтоб ехала быстрее и увезла Ивана от убийц. Едва удержался, честное слово.
На ходу дверца приоткрылась, вновь высунулась лысина:
– Брезентом накройся!
Накрылся без разговоров, не переча и не спрашивая зачем. В дыру, проделанную пулей, увидел, как к шайке Костыля бегут вэвэшники, как сам Костыль мечется, не зная, куда направить оружие – на уезжающий грузовик или на вертухаев, явившихся подозрительно вовремя – для Ивана вовремя, не для раба-мстителя. А потом грузовик тряхнуло на колдобине, Иван ударился лицом… Опять сунулся к дырке. Работяг как раз уложили мордами в плиты. Костыля в том числе. У того хватило мозгов не сопротивляться властям и не стрелять в охранников при исполнении.
Кстати, откуда взялись вертухаи? Просто мимо проходили? Подозрительное совпадение. Ивана вычислили, ведут за ним наблюдение? И что это за грузовик? Зачем водиле понадобилось лезть под пули ради спасения незнакомца?
Не понравилось все это Жукову.
Электрогрузовик притормозил у блокпоста. Вэвэшники зацепились с водилой – мол, хрена ты тут катаешься, и мало ли что в путевке указано, а что за груз везешь, а если досмотреть, а чего так грубо отвечаешь, а если обыскать… И так далее, и в том же духе.
Наконец грузовик покатил прочь. Несколько раз свернул. Остановился.
Вдалеке кто-то с надрывом кричал. Едва-едва слышался плач далекой сирены. А так – тихо, спокойно. Иван выглянул из-под брезента. Высоко в черном вечернем небе проплывал подсвеченный прожекторами дирижабль с гербом Союза на толстом боку. Почти как дома, почти как в Москве… Что-то протяжно заскрипело. А потом грузовик опять тронулся. Неба над головой не стало. Вместо него – стальные балки и стеклянные панели потолка метрах в двадцати от уровня пола. Грузовик вильнул и вновь затормозил. Хлопнула дверца. Жуков осторожно выбрался из-под брезента, выглянул в пулевое отверстие. Хм, стеллажи с пластиковыми ящиками, помеченными маркировками и пиктограммами – зонтик небось означает, что содержимое не стоит окунать в воду и кислоту.
– Ты шо, так и будешь там сидеть? Вылазь уже!
Сказано было явно ему. Иван поднял голову над кузовом. Тусклый свет ламп. И стеллажи, заставленные ящиками… На склад, значит, приехали.
И никого рядом. Только водила стоит, уперев кулаки в бока.
Жуков спрыгнул на плиты пола.
– Меня зовут… – он запнулся, – Маршал. А ты кто такой?
– Сам ты такой. А я такая. Ириской меня звать. Смешно?
Иван улыбнулся:
– Как конфету.
– Мама конфеты эти любила, вот и назвала. Любила конфеты больше, чем доцю. А ты б хоть спасибо сказал. А то неблагодарный вообще, как все мужики.
– Спасибо… – пробормотал он. Только сейчас сообразил, что перед ним не мужчина, не парень, но девушка. Девчонка еще. Ярко-зеленые глаза. Веснушки. Миленькая, в общем. Даже отсутствие волос не очень-то ее портило. – Спасибо большое!
– Та не за шо. Ты ж понял, шо то я натравила вертухаев на Костыля поганого и его шестерок?
Иван на всякий случай кивнул. А то ведь назовет дурным, что обидно все-таки.
– Удачно так натравила. Костыля поганого взяли с волыной на кармане, теперь ему не поздоровится. А может, вообще до смерти продержат его в морозилке. Я б сама на него ведро вылила.
– Где-где продержат? – перебил ее Жуков.
– Тю! В твоем лагере шо, морозилки не было?
– Ну-у… Не было.
– Морозилка – то яма такая, метров шесть глубиной, два на два. Туда раба провинившегося опускают голого, крышкой закрывают, и он там сидит, пока вертухаи не смилостивятся. Оно и летом не шибко там приятно, а зимой так вообще…
У Ивана мороз прошел по коже – он представил себе, каково это, сидеть голым в яме на морозе, ведь зимой тут, в отличие от Москвы, не очень-то жарко.
– А чего ты с ним так? Ну, с Костылем?
Ярко-зеленые глаза прищурились:
– Угрожал он мне. Говорил, если не отдамся, убьет меня, а потом мертвую все равно того-этого… А правда, шо ты его брата убил? Все только о том и говорят!
Вот оно как. Слухи быстро распространяются по лагерю.
– Правда. Только я не хотел убивать, так получилось.
– Тю! Будто стесняешься. Мне это нравится.
Вот так у Ивана Жукова появилась поклонница.
– А ты ж еще не только смелый и сильный, но и красивый!
Он хмыкнул. Ага, хоть сейчас на конкурс красоты: рожа опухшая, если не черная, так фиолетовая, двух резцов нет, лысый, с татуировкой-номером над виском. Впрочем, у девушки прическа аналогичная, и состояние ее зубов озолотило бы стоматолога. Но миленькая. Говорушка.
– Красивый? – Впервые ему такое девушка сказала. Захотелось услышать еще раз.
– Ага. Но дурной.
Он снова хмыкнул. Бог с ними, с его умственными способностями. Перевел разговор на другую тему, спросил, что за склад такой, почему сюда приехали. В ответ услышал нечто маловразумительное о спецдоставке, и вообще – надо выбираться отсюда, до отбоя полчаса.
– После отбоя на территории собаками затравят, если не в цеху, конечно. Или расстреляют. Или повесят. Или…
Список оказался длинным. Они уже выбрались из здания по пожарной лестнице, а Ириска все перечисляла.
Чуть попетляв меж складов, они пролезли в дыру в заборе – и оказались почти у самых бараков.
– Тринадцатый вон тот, – указала Ириска. – Но еще время есть, можно прогуляться. – Взяла его под руку, прижалась худеньким тельцем. – Будешь моим кавалером. Пусть все видят.
Иван не возражал – пусть видят, чего уж. Видят, а потом расскажут Костылю. Хуже не будет. Подумаешь, сначала брата убил, а потом объект вожделения увел. Обычное дело, с кем не бывает.
Он смотрел по сторонам. За высотками было разбито подобие парка. По дорожкам из асфальта, в трещинах которого скопился снег, неспешно прогуливались парочки – вот как местная молодежь развлекается. Вместо деревьев в «парке» – бетонные столбы с разными знаками. Вот круг из толстой жести, полметра диаметром, выкрашен белым, по краю красная кайма. В центре черным нарисована дымящаяся сигарета. Сигарета перечеркнута красной полосой под углом в сорок пять градусов. Странный знак, чем-то похож на дорожный.
– Шо уставился, Маршал? Не знаешь разве, шо в лагере курить запрещено? И пить тоже. Ты бухаешь вообще? Так нельзя у нас. Алкоголь вредный для здоровья. У столовки стенд, там написано. А из-за курева – рак. У Маньки, подружки моей, киндер народился, так у него сразу рак легких был, прикинь. Наверное, у Маньки в животе он не взатяжку, помалесику. А Манька просто не просекла, шо сигареты к ней в пузо кто-то сует.
Ириска еще что-то щебетала про наркоту, за которую сажают на час в морозилку, а если попался под кайфом опять, то… А Иван вспомнил, что курил на рабочем месте с Ильей Степановичем на виду у всех, и никто им слова не сказал. Что-то тут не сходится…
Знаки с перечеркнутыми сигаретами, бутылками и шприцами были натыканы везде, чуть ли не через каждые метров пять. Много плакатов с текстом. «Добросовестно трудись на благо Родины!», «Перевыполнить план на десять процентов – этим можно гордиться!», «Девушки любят работящих!» Особенно понравился рисунок, на котором схематически изобразили раба с перевязанной рукой: «Соблюдай технику безопасности!»
– Ириска, а чего так много этого всего? Как-то уж очень…
– Тю, ты дурной. Ты дурной, да? Типа не знаешь, шо министр Бадоев заботится о здоровье восстанавливаемых ресурсов. Мы ж ресурсы, вот и заботится. Дольше протянем – больше это… как его… произведем для него, для страны то есть, материальных благ. Понял, дурной? У вас шо, в лагере не так было?
– В лагере?.. – Иван задумчиво смотрел по сторонам. – Я не был никогда в лагере, это мой первый…
– Как не был? А де ж ты был? На небе, чи шо? – Ириска расхохоталась, будто он сказал что-то очень смешное.
А Жуков вдруг понял: конопатая девчонка представить даже не может, что люди где-то иначе живут, вне бетонных стен периметра, и спят вовсе не в бараках, и в цеху никогда не бывали.
Ну вот не может она!
Есть лагерь. Есть много лагерей. И там живут и работают люди. Рабы. И министр Бадоев тоже живет в лагере, обычном таком Московском лагере, где в особом бараке стоят койки прочих министров, а кто попроще, зам какой, тот на нарах в пять этажей спит. А с утра министры встают к станкам. А как же. И охраняют министров киборги и вэвэшники и, если что, сажают в специальную министерскую морозилку. Министры – это те же рабы. И начлаг у них, в Москве, тоже есть, Председателем кличут…
И от понимания этого защемило в груди. Заволокло взгляд злыми слезами. Он отвернулся, чтобы не заметила Ириска, смахнул скоренько, закашлялся для виду.
– Ну, кавалер, пока. – Она убежала чуть ли не вприпрыжку. – Увидимся!
А Иван двинул к зданию, на торце которого было выведено черным «13».
Мимо промчался грузовик, из кузова которого торчали чьи-то ноги, свисала рука. Кожу на конечностях покрывали белесые волдыри. «Опять в литейке новичков ошпарило», – послышалось сзади.
Жуков ускорил шаг.
Возле барака на легком ветру покачивалось белье. Подойдя ближе, он увидел на простынях въевшиеся пятна крови. У входа в барак все еще играли дети. Перекошенные уродливые лица, ручки без пальцев, замедленные и, наоборот, слишком резкие, угловатые движения… С десяток уродцев окружили Ивана, завыли, запричитали без слов на своем особом языке. Ему стало тошно. Но не отвернулся, стоял и смотрел на них, виноватых лишь в том, что родились не в самое счастливое время в самой, быть может, несчастной стране.
Белье и дети – признак нормальной жизни?!
…На нарах не оказалось ни тюфяка, ни одеяла. Дежурный по бараку глаза отводил – мол, завхоза нет, завтра все выдадут.
Что ж, понять его можно: после случившегося новичок – не жилец. Прирежут его после отбоя, да и все. Только новый тюфяк запачкается, который по случаю можно приберечь.
Ряды нар уходили вдаль, вдоль пронизывали весь этаж. Рабы храпели, стонали, плакали во сне, звучно исторгали кишечные газы, а Жуков с открытыми глазами лежал на голом пластике и ждал, что вот-вот придут.
И будут убивать.

* * *

Били тебя долго. Потому что умело.
Босс вообще уважает профессионалов. Да, орет на подчиненных, да, матерится, но ему служат только лучшие. Если кто вытирает в бункере пыль, будьте уверены – иной не справится с этой работой компетентнее. Боссу вообще в этом плане везет. Единственный его прокол – что взял тебя на работу. Пригрел на груди змею, как говорили до Революции.
И потому Босс брызгал слюной, наполовину состоящей из спирта, в твое лицо – гематому на все сто процентов. Во рту у тебя не осталось целых зубов. Те, что не сломаны, вырваны клещами. На пальцах – на ногах тоже – больше нет ногтей. Ногти – это рудимент, остаток когтей, предназначенных рыть норы, держаться за ветки, убивать и защищаться. Об этом рассказали твои палачи. Ногти не нужны, уверили тебя. Возражений не последовало. Тяжело спорить с кляпом во рту. И не кричал ты по той же причине.
Очень хотелось потерять сознание, но никак не получалось. С тобой работали профи, не повезло.
Знакомая, кстати, комнатка. Знакомый стол. В нем много ящиков, в которые удобно складывать чужое оружие.
Тут всегда сыро. Тут часто делают влажную уборку, потому-то в полу есть отверстия для слива, как в душевой кабинке. Это одна большая душевая. Ванная комната для омовения трупов.
Ты – следующий. Готовься, Григор Серпень, к водным процедурам.
Да чего там, ты уже готов. Тебе искренне хочется умереть.
Уже расслаблял мышцы, чтобы, резко дернув головой, сломать себе шейные позвонки. Жаль, с профи этот номер не прошел. Тебя закрепили так, что пошевелить теперь можешь только членом, если вдруг случится эрекция. Но профи не в твоем вкусе. И почему Босс не нанял для заплечных дел парочку блондинок с роскошными формами?..
Как только стало ясно, что ты вляпался, и суд в лице Босса уже состоялся, и приговор вынесен, а сбежать не получится, ты почти сумел перегрызть себе вены на руке – выдрал знатный шмат мяса. Но кровотечение остановили. Врачи у Босса самые лучшие.
Дознавателей интересовало лишь одно: «Где Иван Жуков?»
Они улыбались, выдирая тебе ногти. Они жевали бутерброды с ветчиной, отрезая тебе нос. Профи. Шоу должно продолжаться. Матч состоится при любой погоде. Раскаленный паяльник в анусе. Электроды в паху. Рутина. Это неблагодарная работа, но кто-то ведь должен ее делать, верно?
А потом в «ванную комнату» заглянул лично Босс. И вот он окропил твои гематомы спиртом, слегка разбавленным слюной.
– У меня для тебя подарок, – сказал Босс. – У меня для тебя сюрприз.
Чего сейчас меньше всего хотелось, так это сюрпризов от Босса. Кто-нибудь, пристрелите Григора Серпня, сделайте одолжение. Хотя… А вдруг он принес тебе сигарету? Курить хотелось сильнее, чем сдохнуть.
Жаль, толстая скотина одарила тебя вовсе не табаком.
Босс поднес к твоему лицу нечто угловатое, накрытое простыней. Отличной, надо сказать, шелковой простыней. Небось из личных запасов.
– Серпень, ты сломал моей дочери палец, – сказал он. – И ты предал меня.
Из-за спины Босса показался тот осназовец, которого ты разжаловал. Теперь у него на погонах полковничьи звезды. Ты бы поздравил его с повышением, но во рту кляп.
– Намеренно! Точно намеренно! Объект предупредили, не иначе! И шумели там специально! – На усах осназовца блестели капли пота.
Босс сдернул простыню – под ней оказалась клетка, а в клетке…
Крыс ты ненавидишь.
Ничего нет хуже крыс.
Там, в лагере, у тебя была семья. Когда началась ядерная война, которую потом назвали Революцией, все вокруг умирали. А ты остался жив. Тебя и твоего младшего брата подобрал Дед. Дед – так его звали, просто Дед. Он заботился о вас. Однажды вас хотели съесть каннибалы, но он не дал, хотя мог погибнуть. Вместе вы попали в лагерь для беженцев. Это потом сотни, тысячи подобных лагерей превратились в трудовые поселения для рабов. Тогда еще, не требуя работы взамен, в лагерях кормили жидким супом – вонючая вода, чуть гнилой картошки, чуть пшена. Это потом выживших отрезали от мира колючей проволокой. Сказали, что страна нуждается в самоотверженном труде, страну нужно поднять с колен и потому работайте, граждане, от зари до зари. А вышки с пулеметами – чтобы охранять вас от сволочей снаружи. От тех, кто не хочет жить во имя всеобщего блага…
Трупов везде много валялось, крыс расплодилось много. Очень много. Страна превратилась в крысиный рай. Если б крысы могли, они, наверное, раз в пару лет устраивали бы ядерные удары, а потом пировали радиоактивным мясом.
Тогда не было еще бараков. Не было цехов. Тогда не приковывали к станкам. Не вешали еще посреди лагеря за отказ выйти на работу – и мало ли что у раба воспаление легких и он не может встать с нар.
Тогда жили – выживали, надеялись! – в землянках. Нору каждый рыл себе сам. Дед два дня ковырял землю пехотной лопаткой.
Однажды ночью, когда вы спали, прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться, на лагерь напали крысы. Полчища крыс. Миллионы серых тварей. Они заполонили землянку. Они кусали тебя, они ели тебя живьем. Ты до сих пор помнишь их когти на своей коже, их шерсть, хвосты у твоих глаз и крохотные острые зубы. Обезумев от боли и страха, ты выбрался из землянки. Ты бежал. Ты срывал с себя серые тельца, топтал их, уничтожал, плакал.
А твой брат и Дед… Они так и остались в землянке. Брат – ты души в нем не чаял – был слишком маленьким, он еще толком ходить не умел. А Дед… Наверное, он отбивался до последнего, он защищал твоего брата…
Твою семью съели крысы.
А ты выжил, ты испугался и убежал, оставив родных, бросив их умирать.
Тогда, в темноте, ты споткнулся и упал, раскроив лицо о пехотную лопатку – одну из сотен, тысяч лопат, какими выжившие рыли себе могилы. Страшный шрам – вечное напоминание о твоей трусости.
С тех пор ты не боишься никого и ничего.
Разве что…
…терпеть не можешь крыс.
Ненавидишь их.
А в клетке, которую принес Босс, как раз сидела здоровенная серая крыса. Не хомячок, не канарейка, а крыса! Красные глазки ее не сводили с тебя взгляда.
– Где Иван Жуков?
Ты не скажешь им. Ни за что не скажешь!..
– Где Иван Жуков?
Пальцы-сосиски коснулись защелки на дверце клетки.
Ты должен молчать.
Отпущенная на свободу серая тварь прыгнула тебе на грудь. Тебя бы выгнуло дугой, если б не путы. Зубы стучали, в висках гудело. Тварь жрала тебя живьем, ты чувствовал ее на своем горле.
– Где Иван Жуков?
Струя крови из прокушенной артерии окропила Босса, он брезгливо отпрянул.
И вот тут действительно стало страшно. Ты не должен был так глупо умереть, не зная даже, напрасна твоя жертва или нет. Ты – боец, ты можешь принести пользу подполью, ты нужен миллионам рабов. Что ценнее – жизнь опытного борца за свободу, которого вот-вот убьет мерзкая серая тварь, или жалкая душонка мальчишки-союзника?!
Тебя прорвало:
– Уберите крысу!!! Уберите!!! Я все скажу!!! Я… Иван Жуков!!! Он находится на Х-х-х… – Ты захрипел, ты не мог произнести ни слова, хотя желал этого сильнее всего в жизни – просто мечтал выдать пацана, тем самым избавившись от грызуна.
Грызуна, который, похоже, съел твои голосовые связки. И перекрыл своим телом доступ воздуха.

* * *

Убийцы все не приходили, и Жуков сам не заметил, как забылся тревожным сном.
Утром на него смотрели как на нечто потустороннее. Не ожидали увидеть живым.
Потом выяснилось, что Костыль и его подручные избежали морозилки, но их рассовали по соседним секторам спецшарашки, передвигаться между которыми можно лишь по специальному разрешению начлага.
Когда вечером, после смены, Иван вернулся в барак, на его нарах лежали тюфяк и одеяло.
…Лагерная жизнь затягивает. Подъем, работа, перед сном домино или нарды под киношку по ящику, отбой. Все просто. Раз в две недели, говорят, бывает полдня выходных, уйма свободного времени, не знаешь, чем заняться.
В столовую строем. Разобраться по пятеркам и надеяться, что не очень-то опоздает начальник цеха, в обязанность которому вменялось водить рабов на прием пищи. То, что опоздает, – факт. Причем, если сильно опоздает, от расстройства чувств и комплекса вины заставит свернуть к плацу, чтобы кружочек промаршировать. Его трижды пытались зарезать, дважды – повесить, разок плеснули в рожу кислотой, потому он такой жуткий, еще страшнее, чем Иван. Но живой, хоть с мозгами и не дружит. У начлага начальник цеха на особом счету, его ценят, но в персы не переведут – такая скотинка нужна на передовой союзного производства.
В столовку, гордо именуемую пищеблоком, следует входить колоннами по одному, затылок в затылок. Возвращаться на рабочее место нужно, ни в коем случае не выпятив животы и горланя замшелую песенку, восхваляющую прозорливость Председателя.
– Москва сильно изменилась? – Старик ковырнул парящую баланду в алюминиевой миске. – Мавзолей с Красной площади не убрали еще?
– С какой площади? – не понял Жуков, что, в общем, неудивительно, ибо в столовой с ним неизменно происходила невероятная метаморфоза: ему будто вскрывали череп и вынимали мозг, а возвращали на место, лишь когда пустела миска с баландой. – Что еще за мавзолей?
Илья Степанович застыл с открытым ртом, моргнул.
– Арбат хоть на месте? Лубянка? Ну, улицы такие…
Иван пожал плечами. Эти названия ему ни о чем не говорили. Площадь Революции, проспект Героев, улица Сидоровича – это да, это понятно. Но Ар-р… чего-то там…
Старик отвернулся.
– Так вы это, Илья Степанович, есть будете?
Старик пододвинул Ивану свою миску.
Они вообще много разговаривали, когда начальство не видело. О всяком-разном. Старик оказался очень умным. Пожалуй, как настоящий союзник умным. То есть почти, конечно.
– А Крыма действительно больше нет? – однажды спросил Жуков, вспомнив, как поспорил с Тарсусом.
– Ядерные бомбардировки там все отутюжили так, что… Причем надобности в том не было. Поговаривали, что революционера одного отвергла девушка родом из Севастополя, вот за это и…
Все попытки выйти на хозяина зоны по кличке Барс обрекались на неудачу. Даже Ириска не захотела на эту тему разговаривать. Рассмеялась, покрутила пальцем у виска и, назвав дурным, убежала, что-то пряча под фуфайкой – это что-то подозрительно напоминало робопса, собранного у них в цеху. А в следующий раз она даже обиделась и сказала, что знаться с Иваном не будет, если не перестанет над ней издеваться.
Илья Степанович тоже отказался говорить на эту тему. Категорично отказался, чуть ли не назвал провокатором.
Отчаявшись, Ивана поинтересовался насчет Барса у дежурного по тринадцатому бараку. И тот так побледнел и сгорбился, что стало страшно за него. А после отбоя пришли вэвэшники и сопроводили раба СЗ М АТ 01245 1201 к заму начлага. В кабинете зама рабу устроили допрос с мордобитием, раз и навсегда отвадив от самой мысли спрашивать об авторитетах у незнакомцев.
Но черт побери, нужно связаться с Барсом!
Как же это сделать?! И на что он, Иван Жуков, надеялся, приняв решение двинуть по этапу?! Что спросит у первого встречного, где тут заседают авторитеты и враги режима, и его сразу, в сопровождении салюта и духового оркестра, отведут в схрон, постелив предварительно дорожку?
Если бы можно было все переиграть и вернуться… И пусть себе голос отца твердит что хочет. В Москве есть хорошие психиатры… Правда, кто возьмется лечить террориста № 1, да еще с личным номером на лысой башке? И все же Иван всерьез подумывал о побеге.
Отправившись якобы по естественной надобности, он нашел в цеху лазейку: в лакокрасочном отделении, где все автоматизировано и присутствие людей нужно, лишь чтобы запрограммировать определенный режим, обнаружилась дыра в стене, прикрытая листом жести, едва прихваченным сваркой. «Швы» после первого же рывка разошлись…
Робопсы оскалились, когда перед отбоем Жуков подошел к внутреннему контуру периметра – сетчатому забору под током. И ведь даже если сеть вырубится, с собачками не договориться. Да и с вышек недобро поглядывали вертухаи…
– Куда собрался? Ты что вообще творишь?! – Старик больно ткнул Ивана тростью в грудь после смены. – Будешь крутиться у периметра – ко мне больше не подходи, понял?!
– Илья Степанович, что вы, я просто осматриваюсь. Недавно ведь на острове… – пробормотал Иван.
В беседах у конвейера и в столовке старик частенько поминал каких-то Че Гевару, Ленина, Бакунина. Жуков понятия не имел, о ком речь, но на всякий случай важно, со значением кивал. Для него это были просто чьи-то имена. Он никогда раньше не слыхал об иных революциях, случившихся задолго до Революции.
Но тут, как бы между прочим, прозвучало заветное слово «подпольщик».
– А не надо осматриваться. А то прям подпольщик. Слишком загадочный.
Иван замер. Не послышалось ли? Пожалуй, за такую соломинку стоило схватиться.
Уставшие после смены рабы обтекали их с двух сторон. Жуков сделал вид, что ему все равно. Нельзя выказывать интерес, а то старик замолчит – слова из него не вытащишь.
– Ага, подпольщик. Тот, что под полом. Я, кстати, бывал в подземелье – в московском метро.
Брови Ильи Степановича удивленно взметнулись. Иван решил развить первый, незначительный еще успех:
– Общался кое с кем. В метро. На станции. Там еще бюст на платформе стоял… Очень меня там уважают, «подвеску» даже подарили. Это штука такая, чтобы бегать. Экзоскелет, переделанный под обычного человека.
Старик куснул губу, но промолчал, а у Жукова хватило ума на этом закончить.
Спустя пару дней Илья Степанович сам затеял разговор на заданную тему.
Электрогрузовик Ириски носился по цеху, конкретно превышая ограничение в пять километров в час. Лицо девчонки раскраснелось, она была возбуждена до крайности. «Найди Барса», – привычно уже твердил в голове отец. Начальник цеха прохаживался в отдалении, наблюдая за сборочным процессом. Все как обычно. Почти. Какое-то неуловимое напряжение витало в цехе. Нервное предчувствие чего-то нехорошего.
– С каждым годом в лагерях все хуже. – С щелчком передние лапы терьера воткнулись в паз; отточенное до автоматизма движение. – Не так плохо пока, как в самом начале, но все равно.
– Да уже, все не сахар, – поддакнул Жуков и, оглянувшись по сторонам, добавил: – Давно пора сломать периметр. И вообще все периметры всех лагерей. И поставить вертухаев и союзников на место.
Он был уверен: старик смолчит, как обычно. И потому приятно удивился, когда тот заговорил, выплескивая из себя слова, обильно приправленные душевным надрывом:
– При утвердившемся тоталитаризме, который проник буквально во все – не только в социальную, но и в личную жизнь граждан, – попросту невозможно хоть какое-нибудь ощутимое сопротивление режиму.
– Спорное утверждение, – парировал Иван. – В любой монолитной стене найдется щелка, попадет влага, а зимой лед сделает щелку больше, и так за годом год…
Илья Степанович скривился:
– Воздержись-ка от дешевых аналогий. Но если тебе так понятней, то… Обязательно придет кто-то послушный, кто забетонирует щель вместе с влагой.
Кивнув, Иван отвлекся на Ириску. Той передал что-то рабочий с соседнего конвейера. Какой-то сверток. Ириска быстро спрятала его под фуфайку, затем шмыгнула в кабину грузовика.
– Система действует превентивно. – Илья Степанович подхватил с конвейера очередную тушку. – Система «ослабляет гайки», позволяя образоваться оппозиции, то есть как бы конденсирует недовольных режимом, а потом уже всех вместе… Как вариант: любое проявление недовольства пресекается в зародыше. Единственная борьба с режимом, которую трудно обнаружить и подавить, – это самая примитивная, личная борьба, такая как отлынивание от работы и разворовывание союзной собственности. Инакомыслие может быть только личным, даже с близкими нельзя им делиться, ибо сдадут родственники – как врага народа, как психа. Были у нас тут, в лагере, создавали подполье. И где они теперь?..
Ириска направила грузовик к воротам цеха. Там, поигрывая электрошоковыми дубинками, дежурили двое вэвэшников – один низкий и толстый, второй высокий и худой. Обычно охрана свободно пропускала машины – лень тратить время на обязательные, согласно уставу, досмотры. Но не сегодня. Взмахнув дубинкой, толстый велел Ириске притормозить.
– Как рабы вообще могли позволить заточить себя в трудовых лагерях? – Ивана действительно интересовал этот вопрос. – Ведь их много, а элиты – чуть.
– Все просто. Когда начались ядерные бомбардировки, люди обезумели от страха. Новое правительство организовывало для выживших временные лагеря, в которых людям предоставляли еду, воду, теплые шмотки и какую-никакую надежду на будущее. Люди не знали, кто на них напал, они были благодарны правительству. А потом кто-то шибко умный решил, что хватит кормить дармоедов, пусть отрабатывают. Людям объяснили, что надо восстанавливать страну, лежащую в руинах. Год-два поработайте бесплатно, для всеобщего блага, это вынужденная мера… А потом вокруг временных лагерей возвели заборы, натянули колючку и выставили охрану. – Старик замолчал.
Надо было что-то спросить, как-то поддержать беседу, ведь это очень важно, но Жуков замешкался. Он смотрел, как Ириска препирается с вэвэшниками, как им надоело слушать девчонку и они вытащили ее из грузовика и уложили лицом в пол, покрытый слоем опилок, замешанных на машинном масле. Толстый вэвэшник полез в кабину.
– И что нас ждет? К чему мы все идем? – выдавил из себя Иван.
Илья Степанович пожал плечами:
– Я отвечу, как помню, словами одного умного человека: «Между диким, голодным пролетариатом, обуреваемым социально-революционными страстями, стремящимся создать иной мир на основании справедливости, свободы, равенства и братства, и между пресыщенным миром привилегированных классов, отстаивающих порядок государственный, юридический, богословский и военно-полицейский, всякое примирение невозможно».
– Пролетариат – это персы и рабы? А привилегированный класс – союзники. Причем не все, лишь элита, – сказал Жуков, только чтобы не молчать. Мысленно он находился рядом с Ириской, которой не очень-то приятно небось было лежать на холодном полу.
Толстый выбрался из кабины. Прижимая одной рукой к груди брезентовый сверток, другой он сбросил с головы капюшон, снял очки, затем стянул с лица респиратор. Вообще-то охране положено ходить в противогазах, но это слишком утомительно для многих. Толстый склонился над Ириской и принялся орать на нее. Из-за шума работающих механизмов в цеху Иван не слышал ни слова. Его руки привычно выполняли незатейливую операцию, с которой справился бы полный идиот.
И тут толстый с размаху, точно футболист по мячу, ударил Ириску ногой в голову.
И все сразу стало не важно. Барс и подполье, обещание, данное отцу, пережитые страдания… Все-все-все. В мире существовала лишь девчонка, которую тупой жирный жлоб пинал так, будто она – надувная кукла для его извращенных фантазий.
Как же легко здесь, в лагере, забыть, что ты человек, и принять роль крышки унитаза, а потом действовать соответственно.
А вот хрен вам всем!
– Стой! Куда! – Старик неожиданно крепко схватил Жукова за руку, но тот вырвался.
Опершись ладонью о движущуюся ленту, рискуя, что пальцы затянет под каток, в одно движение перемахнул через конвейер. Просто некогда было обходить. Рабы, что трудились по соседству, отпрянули – Иван повторил трюк. И опять. За его акробатикой наблюдали удивленно, а то и с восхищением – лагерная жизнь разнообразием не отличается, тяга к зрелищам у народа обострена. В объектив камеры наблюдения, направленной в середку цеха, он не должен был попасть, но художества его станут известны руководству через минуту-две. Донести на ближнего своего – почетно. Разок стукнул, второй (главное, чтобы свои не узнали, а то в нужнике утопят), авось лет через десять в персы переведут… Следующий конвейер. Содрало кожу с кончика мизинца. А ведь могло и фалангу оторвать. Мышцы, отвыкшие от серьезной физической нагрузки, молили о снисхождении.
Ириску подняли с пола, схватили за руки-ноги и, качнув пару раз, швырнули в кузов грузовика.
Иван задохнулся от ярости. Прыжок.
Ему бы «подвеску», уже добрался бы до ворот, которые разъехались в стороны, повинуясь пульту в руке высокого охранника. Тот неуклюже залез в кузов. Толстый сел на водительское место, дверца захлопнулась.
Еще одна сборочная линия позади.
Просигналив, грузовик выехал из цеха, ворота за ним принялись закрываться.
Прыжок. Еще прыжок. Еще… Жуков помчал по чугунным плитам напрямую. Щель между створками все меньше, и не протиснуться уже. Но скорости он не сбавил. Наоборот – заставил тело выложиться по максимуму и сверх того.
Створки гулко схлопнулись. И лишь две секунды спустя Иван всем телом с разбега ударил в ворота. И стоит ли молотить в сталь кулаками, расшибая их в кровь? Конечно, нет. Так почему тогда молотит? Рычит, лупит, костяшкам больно!..
Опускает руки.
Грудь вздымается.
Все напрасно.
Но ведь должен быть выход… Дыра в красилке! Сорвался с места, и плевать, что все смотрят, не до того. Он – человек, а не придаток станка. Он не даст сволочам в форме растерзать другого человека. Что рабы, что союзники – все одинаковые. Будут стоять и смотреть, как уничтожают того, кто достоин быть свободным. Еще и помогут, подадут пыточные инструменты и захлопают в ладоши, заслышав стенания бунтовщика.
Примирение невозможно? Как бы не так, старик, уже давно все примирились.
Пригнувшись, чтобы не удариться лбом о крюки, на которых висели хребты сотен йоркширских терьеров, Иван ворвался в красилку, метнулся к листу жести в дальнем углу. Лист плохо закреплен. Приподняв его, можно выбраться из цеха через дыру в стене. Он успеет, он перехватит грузовик и…
Черт! Лист заново приварили к стальной балке!
Провожаемый сотнями взглядов, Жуков вернулся на рабочее место. В горле пересохло, его трясло.
– Куда ее увезли?
Старик пожал плечами. Судьба Ириски его ничуть не заботила.
– Что с ней будет?
– Ее поймали на краже. Вывозила из цеха продукцию. Сбыть, наверное, хотела дальнобойщикам или обменять… Если повезет, ее убьют сразу. Но в наше время никому не везет. В наше время восстанавливаемые ресурсы расходуются по максимуму. Экономика должна быть экономной.
– Что это значит?
Старик говорил непонятно, а у Ивана не было желания вникать в его ребусы.
– Тела рабов используют. Либо перерабатывают, либо… Из костей и плоти получается отличная рабочая смесь для матрикаторов. Сочные бифштексы в элитных ресторанах в этом смысле мало отличаются от лагерной баланды. – Илья Степанович смотрел куда-то за спину собеседнику.
Жуков обернулся. К их конвейеру быстро приближались четверо вэвэшников. И по соседнему проходу еще двое.
По Ива́нову, значит, душу.

* * *

В бутылке пусто, в баре тоже. Коньяк закончился крайне не вовремя.
– Живо ящик французского. Что? Сам выбери. А будет гадость – тебе не поздоровится.
Угрозы, конечно, излишни – секретарь сделает все по высшему разряду, не ошибется. Вкусы начальства он знает. Гурген Аланович брал на работу только профессионалов, ему с этим неизменно везло.
Вот только недавно везение засбоило.
Серпень… Кто бы мог подумать… Бадоева передернуло от самой мысли, что подпольщик подобрался так близко. Надо же, долгие годы не могли выявить врага – настолько успешно тот скрывал свою подрывную деятельность… Невидящими глазами Гурген Аланович смотрел на экран коммуникатора, в тысячный раз прокручивая запись казни. Крыса была голодна. Очень голодна. Она прогрызла Серпню горло слишком быстро. Предатель попросту не успел сообщить нужные сведения. Не повезло.
Опять не повезло!
Этой черной полосе пора бы уже прерваться.
«Уберите крысу!!! Уберите!!! Я все скажу!!! Я… Иван Жуков!!! Он находится на Х-х-х…» – выдали динамики коммуникатора.
Лали вскочила с дивана:
– Может, выключишь уже?!
– Свет моих очей, конечно, не переживай.
Бадоев убрал звук совсем, картинку оставил. Ему нравилось смотреть, как умирают враги.
Впрочем, Лали права: не стоит зацикливаться. У него есть задача: выяснить, где скрывается сын Жучары. Задача непростая, учитывая, что пацану помог исчезнуть покойный Григор Серпень, умелец еще тот.
Завибрировал коммуникатор. Гурген Аланович выключил видео, прочел сообщение – и едва удержался, чтобы не швырнуть девайс в стену. Общая рассылка. Приглашение на заседание Совета министров, которое состоится завтра. Явка обязательна. Обычная, в общем, повестка дня. Но один пункт особый: «Соответствие занимаемой должности министра восстанавливаемых ресурсов Гургена Алановича Бадоева в связи с превышением им служебных полномочий». А потом – презентация нового символа возрождения Союза и увеселительный банкет.
Сначала они избавятся от дорогого и любимого нашего Гургенчика, а потом будут жрать шампанское, оценивая креативность отдела пропаганды.
Скоты! Суки!
Он взглянул на циферки в верхнем правом углу экрана. До заседания считаные часы – и ровно столько же у него, чтобы решить вопрос с сынком Жучары. Вопрос жизни и смерти не только пацана, но и министра восстанавливаемых ресурсов. Его семьи.
Еще раз просмотреть все записи, прослушать все аудиоролики по делу. Или не терять времени и попытаться покинуть страну?
Но как? Личный вертолет Бадоева, на котором без дозаправки можно долететь хоть до Парижа, собьют по первому же приказу Первого…
Гурген Аланович в задумчивости открыл очередную папку с файлами – своими собственными заметками годичной давности. На кой они сейчас?.. Стоп. Одна запись, выделенная красным с кучей вопросительных знаков, кинулась в глаза: «Жучара ТРИЖДЫ!!!!! за последние два года посещал с комиссией один и тот же трудовой лагерь – на острове Хортица. СТРАННО??????»
Странно. Что могло интересовать Владлена Жукова на днепровском острове? Какие-либо комиссии трудовых лагерей вообще вне его компетенции. И заявки были оформлены по линии Министерства здравоохранения. Причем подписаны не Сидоровичем, который в то время был в отпуске, а его замом.
Хортица… Хм… Рука сама потянулась к бутылке. Пустая. А секретарь, похоже, заснул, не спешит осчастливить Босса нектаром богов.
Хортица… Недавно топоним где-то всплывал, и как раз по делу пацана.
Вспомнил. Больница! Так-с, включить звук, найти файлы оттуда.
«– Ты это слышал? 
– Что слышал? 
– Ну, про Хортицкую трудовую зону?..» 
– Отец, ты же обещал! – вновь взвилась Лали.
– Заткнись! – Гурген Аланович впервые в жизни повысил голос на дочь. – Сиди молча, дрянь!!!
Он побагровел от ярости. Слишком много позволял любимой доченьке, вот она на шею и села, ни во что не ставит отца. Если б не кокетничала с ублюдком Жучары, они бы горя не знали! Все из-за маленькой паршивки!
Лали опустилась на диван, скрестила руки на груди.
Бадоев чуть прокрутил. Вот, опять!
«– Хортица – это где?» 
Нажал на «стоп», откинулся в кресле. Посидел так чуть, взял коммуникатор, запустил ролик с казнью Серпня.
«– Уберите крысу!!! Уберите!!! Я все скажу!!! Я… Иван Жуков!!! Он находится на Х-х-х…» 
«Он находится на Х-х-х». Это «х» четко слышно. И это не предсмертный хрип, но слово «Хортица». Сына Жучары надо искать на острове. И не просто искать, но найти. И принести его голову на заседание Совета министров.
Голову – в прямом смысле. Это жест, и еще какой. Только серьезный поступок спасет Гургена Алановича от расправы коллег-революционеров. Да и не зря ведь Жучара так активно интересовался именно островным лагерем. Что-то тут нечисто. Надо узнать, что именно. Владлен был той еще сволочью, мог провернуть какие-то свои делишки, что-то вопреки всеобщим интересам, но лишь себе во благо. Не зря ведь Первый дал добро на его арест.
Проще всего отдать приказ начальнику Хортицкого лагеря, чтобы прошерстил новичков, нашел нужного. В иной ситуации Бадоев так и поступил бы, но сейчас не иная ситуация, а очень даже конкретная. Так что сам, лично.
Он связался с секретарем:
– Внеочередная проверка Хортицкого лагеря. Дай запрос Первому, срочно, по факту многочисленных нарушений. Пусть приготовят вертолет, вылет через час… Что?.. А-а, коньяк. Сразу на борт… Да, весь ящик. – Повернулся к дочери: – Ты летишь со мной, свет моих очей.
– Зачем это?
– Я так хочу. Пора тебе входить в курс дела, ты же займешь мое место. Потом. Когда придет время.
Не объяснять же ей, что в Москве небезопасно. От Хортицы до польской границы не так уж далеко, больше шансов прорваться, если что-то пойдет не так.
Только бы Первый дал добро. Может ведь и не отпустить. Даже скорее всего не отпустит. Выпить бы…
Разрешение на вылет пришло удивительно быстро.

* * *

Вэвэшники приближались.
Иван огляделся в поисках чего-либо, что помогло бы в схватке. Желательно поувесистее. Увы, самым грозным оружием поблизости были лишь передние лапы йоркширского терьера. Зато их было много. Очень много.
Вертухаи отдубасят его дубинками-электрошокерами. То есть попытаются. А если не сумеют, им займется группа быстрого реагирования. У Жукова было время, чтобы выяснить порядок действий внутренних войск в случае неповиновения отдельных рабов, массовых волнений и даже бунтов целых трудовых лагерей. Бунт поспособствовал бы побегу – под шумок ведь проще улизнуть.
– Эй, парень, не дури! – Кто из вертухаев хотел его образумить, непонятно, под респираторами не видно шевеление губ.
Не дурить? Не собирался даже. Разве это глупо – не позволить причинить себе вред?
Пока же он соображал, как быть, чем встретить служивых, Илья Степанович вовсю работал за двоих. Наверное, уже вычеркнул напарника из списка живых.
Вэвэшники все ближе. Не торопятся, сбавили шаг. Жертва в ловушке, окружили, не уйдет – так чего бегать-то?
«Найди Барса».
«Ага, сейчас. Уже бегу, отец, уже ищу».
Иван поежился, представив, как шокеры касаются кожи, и тело его, изогнувшись в конвульсиях, падает. Если не повезет, сердце остановится. Поэтому важно не дать вообще прикоснуться к себе. И все равно шансов на победу нет. Предположим, раскидает он вэвэшников и вырвется из цеха. Дальше-то что? Перепрыгнет два забора и переплывет брассом Днепр? Нет шансов. Но кто сказал, что безнадега помешает ему сражаться?
Ну, кто самый смелый?!
Взвыла сирена. Тревожно взвыла, с надрывом.
Вэвэшники застыли с дубинками в руках, только переглядывались из-за солнцезащитных очков. Моргнул свет. Конвейеры на миг встали, вырубились компрессоры. Весь цех на долгую секунду затих. И в тишине этой вой сирены показался просто оглушительным. Снаружи, за цехом, кричали, давили на клаксон.
Потом электроснабжение восстановилось, все загудело разом, заработало. И это словно послужило сигналом для вертухаев, они разом загомонили:
– Тревога! Надо на базу! Тревога! Вернуться!..
Раб, ради которого они сюда примчались, их больше не интересовал. Появились дела поважнее. Опустив дубинки и развернувшись, вэвэшники заторопились к выходу из цеха.
– Что случилось? – Иван встал у конвейера.
Старик пожал плечами.
Почти до самого конца смены они не перекинулись больше ни словом. Каждый думал о своем, наблюдая за странной суетой, что творилась вокруг.
Визит лагерной охраны отрезвил Жукова. Нелегко было принять неизбежное. Увы, Ириске уже не помочь. А вот себя он мог загубить, так и не отомстив ни за отца, ни за всех рабов Союза, обреченных на каторжный труд в нечеловеческих условиях. И за себя не отомстив, за свое уничтоженное счастье. За обман, в котором всегда жил. За мать. За землю, обратившуюся радиоактивным стеклом. Он больше не ощущал себя союзником. Не надо ему светлого будущего, замешанного на лжи и горе.
Он – отверженный.
Раб, не желающий быть рабом.

Глава 10
Я всегда буду против

В кабине вертолета было душно, пахло перегаром и нестираными носками.
Носками – потому что сопровождали министра четверо здоровенных секьюрити. А перегаром – потому что министр методично вливал в себя уже вторую бутылку «Martell» подряд, вопреки увещеваниям личного доктора, умолявшего не злоупотреблять. От предложенного бокала – Лали нашла целый набор стекляшек среди прочих удобств салона – отец отказался, пил прямо из горлышка, не закусывая.
Доктор нервничал. Видно, боялся летать. Лали даже немного жаль стало этого толстяка в белом халате. На глазах у него были очки с толстенными линзами, которые он то и дело обмахивал рукавом халата. Заодно рукавом доктор вытирал с залысины пот, а с подлокотника кресла – несуществующую пыль.
Летели долго. Все были при деле: пилоты в забавных белых шлемах вели вертолет, врач заботился о здоровье отца, секьюрити тоже заботились о его здоровье, но чуть иначе, сам же отец целеустремленно утолял коньячную жажду, наплевав на их заботу. Одна Лали ничего не делала. То есть вообще. Из-за этого она чувствовала себя неловко.
То и дело мигала оранжевым лампочка у потолка, сообщая, что они пролетают над участком с повышенным радиационным фоном. В такие моменты врач замолкал и принимался тереть рукавом поочередно линзы, залысину и подлокотники. Секьюрити чесали затылки. Отец делал глоток. А пилоты просто продолжали заниматься своим делом.
И вот опять мигнула лампочка, но ритуал нарушился. Из-за отца. Он вдруг отставил бутылку и громко, с выражением прочел по памяти:

Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды…

Вертолет дернуло. Секьюрити дружно принялись истязать ногтями лбы, а врач так растерялся, что оставил свой рукав в покое.
– О чем ты? – осторожно спросила Лали.
– Вот об этом. – Отец вытащил из ножен здоровенный кинжал, что обычно лежал в нижнем ящике его рабочего стола. – Это рукоять, она из рога буйвола. Дитта – клинок. Харш – дола. И острие. Свет моих очей, не отворачивайся, посмотри. Вот этим острием я твоему хахалю…
Она заткнула уши. Не желала слушать эти бредни. Отца переполняла ненависть, распирала его, уничтожала изнутри. Лали поняла: он узнал, где скрывается Ванька, и теперь хочет убить его.
Неужели все это из-за нее?..
Точно из-за нее. Если б она не выказала свою привязанность к Ваньке на том приеме в Новом Кремле, все было бы иначе.
На сердце стало тяжело.

* * *

Сирена выла долго, протяжно. Въедалась в уши, прогрызала мозг насквозь, вынося из него все и заполняя собой. Иван обрадовался, когда она – наконец-то! – замолчала.
Вот только вместо нее зашелся в лающем хрипе начальник лагеря. Запись его голоса транслировали через все динамики на Хортице два часа подряд:
– Сегодня нас почтит рабочим визитом глубокоуважаемый министр восстанавливаемых ресурсов Гурген Аланович Бадоев. Гурген Аланович любит порядок. Гурген Аланович любит творческих рабов… э-э… работников. Гурген Аланович считает, что рабы – рабочие! – должны иногда – нечасто – отдыхать и веселиться. А визит Гургена Алановича для нас всегда праздник…
И так далее, и в том же духе.
Вот в чем причина тревог и волнений. Кулаки непроизвольно сжались.
Ирония судьбы: грядущий визит Бадоева, человека, разрушившего Ивану жизнь, спас Ивана от гибели. Но ведь неспроста министр собрался на Хортицу, явно неспроста. Вычислил, что террорист № 1 скрывается в конкретном лагере? Если да, то почему местным властям не отдал приказ взять преступника? И что теперь делать? Прятаться? Или самоотверженно напасть на Бадоева и погибнуть от пуль его телохранителей?..
Ответов на вопросы не было. Но одно Жуков знал точно: два часа подряд слушать ненавистное имя – это пытка. Речь начлага заглушала даже шум конвейера.
А потом опять завыла сирена. И опять речь. И сирена, и…
Кстати, пускать пыль в глаза проверяющим в Хортицком лагере умели и делали это качественно, с размахом. Первое, что потребовали от рабов, – это соблюсти форму одежды. Как того требует государственная политика относительно работников лагерей, всем велели снять гражданское, контрабандой за периметр переправленное, а взамен нацепить робы. Конкретно бабам – бантики долой, ленточки и заколки аналогично, снять юбки, натянуть штаны. И никаких пальтишек и курток, ходить только строем по территории и только в фуфайках! Время для приведения себя в порядок будет выделено, рабочий день сегодня сокращенный.
Согласно уставу, вэвэшникам категорически рекомендовалось застегнуть все расстегнутое, заправить койки в казарме, навести порядок в тумбочках.
Пока же народ пыхтел на производстве, в бараках провели шмон. Все, что не соответствовало, снесли на отдельный склад, который велено было не открывать никому вообще, пока министр не умчится обратно в Москву, даже если он, министр, попросит.
Устроили внеочередные поверки. Дамочкам, у которых на лицах заметили косметику, то есть всем старше одиннадцати и моложе семидесяти, сделали конкретное внушение. Конфисковали помаду, пудру и прочие прибамбасы. Все отправили на склад. Вязаные шапки, в которых на улице работать удобнее и теплее, чем в казенных «тюбетейках», – на склад. Аналогичные шапки изъяли и у вэвэшников – мол, по уставу фуражки положены, и по фигу, что в уши дует.
А еще начлаг озадачил личный состав учебной тревогой. А потом вертухаи не в ногу маршировали по плацу, на котором как раз устанавливали две сцены. Счастливчики из ближайших к плацу цехов отлично посмеялись, пялясь на это действо.
Потом вэвэшники собрали всех начальничков и особо доверенных, ожидающих перевода в персы, и пообещали устроить кузькину мать за несоблюдение дисциплины во вверенных подразделениях. Вот все начальнички и носились теперь туда-сюда, раздавая ЦУ. Ведь сам министр вот-вот нагрянет!
За периметр отправили команду звероловов. Говорят, министр обожает диких кабанов.
Местной рок-группе подобрали репертуар. Министр любит брутальную лагерную музыку.
Бордюры побелить. Сначала очистить от снега, а потом побелить.
Сортиры отдраить. Свалку за внешней бетонной стеной накрыть маскировочной сетью.
Художнику из потенциальных персов велели в рекордные сроки обновить всю наглядную агитацию. И никого не интересует, что краски нет. Прояви́те смекалку, будущий гражданин Союза. Если надо, кровью своей малюйте.
В каждом бараке приказали вывесить стенгазету, в которой гневно обличить тех, кто перевыполняет норму всего на три процента. Можно старую стенгазету, но дату исправить. Да, еще бы упомянуть о чуткости руководства лагеря и благородной строгости охраны. А как же. Стишков и рисунков не надо, не в детском саду.
И всем помыться, побрить морды, выщипать брови.
Пару человек посадили в штрафной изолятор – в назидание остальным и чтобы не пустовал. Морозилка, конечно, эффективнее. Изолятор в сравнении с ней – райское местечко. Но положено, чтоб был изолятор и функционировал!..
Уже через час начлаг сипел – сорвал голос. Не то что орать, говорить нормально не мог.
Очередное ЦУ: нашить на рукава отличительные знаки, чтобы министр сразу видел, кто дежурный, а кто аж бригадир. Прямо на рабочих местах всем раздали повязки с гербом Союза. Министр обожает патриотов.
– Проверяющие никогда по баракам и цехам не ходят, – нарушил затянувшееся молчание Илья Степанович. – Западло это для них. Так что шмон и прочее – так, для порядку, чтобы рабы прочувствовали серьезность момента. А министр если и прилетит, то разве бухнуть с начлагом в баньке. Но вряд ли, не тот фасон: Бадоев до нашего прыща опускаться не станет, ему самогон хлестать не с руки. Так что суетиться надо в меру, исключительно когда начальство смотрит. Рвать живот не рекомендую.
– Не буду, – честно пообещал Иван.
– Но и волынить не надо. Перед подобными мероприятиями вертухаев обычно усиливают за счет особых новобранцев. Есть тут у нас цех…
От речей старика отвлекло объявление о том, что вечером всем обязательно посетить концерт в честь Гургена Алановича, ведь Гурген Аланович считает, что рабы должны веселиться хотя бы иногда. Нечасто, конечно, но все-таки. И вообще – праздник.
Жуков сразу решил, что ему-то точно на концерте делать нечего. Во-первых, всерьез опасался, что при виде Бадоева его заклинит, он тупо попрет на охрану в надежде перегрызть элитную глотку, и его пристрелят. Как бы печально это, хоть разом и избавит от голоса в голове… Во-вторых, министр или еще кто из его окружения могут увидеть Ивана Жукова, опознать, и тогда его схватят и уничтожат. Следует уменьшить риски до минимума. Или хотя бы вдвое, как нынешний рабочий день.
Запрещенным имуществом обзавестись он не успел, поэтому, свалив из цеха, просто лег на нары. Рабы готовились к встрече с хозяином не только Хортицы, но и вообще всех лагерей и постепенно покидали барак, опустевший уже на две трети. Остались только старики, больные и мамашки с маленькими детьми.
Ну и отлично. Меньше народу – больше кислороду.
Увы, спокойно отлежаться Ивану не дали.
Явились вертухаи и велели всем – вообще всем! – выметаться наружу. А тех, кто сам не может ходить, пусть несут, толкают, пинают – командиру вертухаев, красномордому толстому сержанту, по фигу.
Мощным пинком под зад Жукова сбросили с нар. Поднявшись, он повел плечами.
Что ж, еще один повод отомстить.

* * *

В Новом Кремле было тихо и спокойно. Пожалуй, даже слишком тихо.
Высокий, широкий в плечах мужчина надел строгий серый костюм, с которым плохо сочеталась салатовая рубашка сплошь в игривых крокодильчиках. Туфли его блестели так, будто их только что покрыли лаком. Голова у мужчины была гладкой, как яйцо.
Пребывая, очевидно, в прекрасном расположении духа, он провел холеной ладонью по ярко-красному письменному столу. Под ногами пружинил ковер – вытканная репродукция любимой картины «Купание красного коня» Петрова-Водкина. Походя хозяин кабинета пнул боксерскую грушу, что висела вместо люстры.
Кресло, в которое он уселся, выглядело как человеческая кисть с чуть согнутыми пальцами, направленными кончиками вверх.
Мужчина взял со стола пульт, нажал на кнопку. Огромный, во всю стену, телевизор включился.
На лице мужчины заиграла счастливая улыбка.
Улыбка безумца, наделенного безграничной властью.

* * *

Над морем голов возвышался огромный экран, на который транслировали картинку с десятков камер, установленных вокруг. Сейчас показывали как раз то место, рядом с которым находился Жуков, – площадку, огороженную высоким, по шею взрослому человеку, забором, сваренным из ржавых листов жести в несколько слоев.
Толпа заулюлюкала – в загон впустили двух здоровенных диких кабанов. Из динамиков прозвучало: «Раз-раз, раз-два, проверка!» Запищали счетчики Гейгера, для пущей наглядности установленные на заборе. Кабаны – страшные, облезлые, радиоактивные – тотчас сшиблись. К их клыкам местные умельцы проволокой примотали острые, как бритвы, ножи. Брызнула кровь. Толпа взвыла от восторга.
Тогда же Иван увидел на экране себя. Крупно: его рожа, с которой почти сошли синяки. Узнать в нем врага народа, объявленного в розыск по всему Союзу, было легко и просто. Отвернувшись и опустив голову, он активнее заработал локтями, стараясь продвинуться как можно дальше от загона со зверьем. Жуков все выглядывал Илью Степановича, но того нигде не было. Что неудивительно, ибо найти человека в такой толпе очень проблематично. Сюда, похоже, согнали все население острова. Прямо-таки день единения секторов лагеря. Весь плац был заполнен, все улочки рядом, крыши цехов, «парк» с дорожками и бетонными «деревьями». И сборище это гудело, перекрикивалось, плакало детскими голосами, курило вопреки всем запретам, пахло самогоном и материлось. Над толпой клубилось марево горячего воздуха, выдыхаемого тысячами человеческих глоток.
Дальше никак не продвинуться. Точно в стену уперся, за которой – метрах в тридцати – сцена. Над сценой растянут между флагштоками транспарант «Светлое будущее неотвратимо!». Напротив – еще одна сцена, попроще, на нее как раз вышли рабы с гитарами наперевес. А между сценами довольно широкий проем сплошь заполнен людьми.
Жуков замер. Не нравилось ему тут. Не надо ему все это, пусть его выпустят.
«Найди Барса».
Он мотнул головой.
Взревел каскад колонок, каждая из которых была втрое больше Ивана. Это на сцену, над которой транспарант, вышел начальник лагеря.
– Тихо, саботажники!
Людское море замерло.
– Равняйсь! Смирно!
Позвоночники выпрямились, подбородки задрались – и море замерзло.
Минута, две… Ощущение тревоги, неизбежного чего-то и неотвратимого, как смерть и светлое будущее, нарастало. Голос отца повторял одну и ту же фразу без перерыва, глотая слова, наслаиваясь на самого себя, отдаваясь меж висками эхом. Из носу потекло. На глаза будто накинули марлю, контуры предметов и людей скорее угадывались, чем определялись с помощью органов чувств. Накатывала тошнота. Проблеваться в толпе, сжимающей тебя со всех сторон, – что может быть печальнее?
Всеобщее волнение нарастало.
Стоять молча и по стойке смирно утомительно. По толпе волнами расходился гул: «Министр вот-вот будет, подлетает». Откуда рабы узнали об этом – загадка. Но минуты не прошло, а в подсвеченном прожекторами небе появился черный вертолет Бадоева.
Кто-то неуверенно захлопал в ладоши, и через миг уже весь лагерь встречал министра бурными – искренними! – аплодисментами. И это было жутко. Люди приветствовали своего поработителя.
Они не ведают, что творят.
Не ведают?..
Чуть отпустило. Иван зажал пальцами нос, чтобы меньше текло. И все же отец настаивал на своем: «Найди Барса».
Еще пару секунд несущий винт вспарывал вечернее небо, а потом вертолет скрылся из поля зрения Жукова. Толпа аплодировала как заведенная.
И вот на сцену взошел один из самых влиятельных людей страны, одетый в белоснежный костюм.
Грохот сталкивающихся ладоней резко усилился, превратившись в почти что металлический лязг, будто кто-то лупил арматуриной по пустой железной бочке из-под дизтоплива. Иван тяжело задышал, глядя на Бадоева. Окруженный верными телохранителями министр что-то держал, какой-то продолговатый предмет. Стоя по сторонам от здоровенных секьюрити, Бадоева поедали глазами начлаг и его замы. Последние то и дело кланялись и указывали, куда пройти, вот ведь дорожка, для вас постеленная, вот трибунка с микрофоном, для вас установленная, вот графинчик с водичкой… Не дойдя до трибуны, важный гость остановился, устремив взгляд вдаль поверх моря голов. Вряд ли Бадоев слышал, о чем там ему докладывает начлаг, у которого от избытка чувств вновь прорезался голос. Правда, вместо баса – фальцет.
Жуков, который видел министра не впервые, враз понял, что тот мертвецки пьян. Но рабы ведь о том не ведали. Они смотрели на Бадоева как на бога, спустившегося с небес, чтобы творить чудеса одним лишь взмахом руки.
И министр поднял-таки свободную – правую – руку и вяло взмахнул, требуя тишины.
Толпа перестала дышать. И не потому, что дисциплина должна быть, не потому что рабы боялись попасть в морозилку – все прониклись торжественностью момента.
– Начинайте, – буркнул Бадоев в услужливо поднесенный микрофон.
На сцене напротив ожили электрогитары. Длинноволосые мужчины, покрытые с головы до ног татуировками, ударили по струнам. Барабанная установка выдала лихорадочную дробь. Солист – страшный, безумный, – брызгая слюной, принялся не петь, нет, орать:

А кто не обломался, тем еще предстоит.
Патронами набейте непокорному грудь,
Вникая изнуренно в просоветский пиздеж.
В здоровом государстве будет здравый покой.
Я всегда буду против!!!

Толпа подхватила этот крик души. Человеческая масса тряслась в ритме как припадочная. Даже вертухаи на вышках притопывали. Иван никогда не слышал и не видел ничего подобного. Там, где он вырос, музыка другая, в ней есть торжественность маршей, размеренное спокойствие вальсов, но нет ярости, нет такой всепоглощающей ненависти.

Вожди сошлись на собственной единой цене.
Почетные потомки гармоничных отцов
В потемках круг за кругом продирают глаза,
Всецело выражая принужденный восторг.
Я всегда буду против!!!

«Я всегда буду против!!!» – солист выкрикивал это раз за разом, будто его заклинило. И это его отрицание попало в унисон со всплывшей в памяти строкой «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно». Жукова трясло, горло сжимало судорогой. Хриплый голос солиста сорвался в истеричный визг, замер… И вместе с ним замерло сердце Ивана, и толпа враз замолчала, смолк вой гитар, палочки выскользнули из рук барабанщика…
Удар. Сзади. По почкам.
Вскрикнув от жгучей боли, Жуков навалился на спину впередистоящего, вцепился в его плечи, чтобы не упасть.
И в этот момент солист прохрипел на весь лагерь:
– Убивайте сук!!! Убейте их всех!!!
Ивана схватили, потащили куда-то через беснующуюся толпу. Грохнул выстрел. Еще один. Автоматная очередь. Телохранитель Бадоева упал, сам министр выхватил из ножен кинжал – вот что за предмет он держал – и теперь щерился, размахивая им перед собой. Начальник лагеря повис на руках своего зама, изо лба у него торчала шестерня, кем-то метко брошенная.
– Убейте!!! Убейте!!! – надрывался солист.
Барабанщик выскочил из-за установки, выхватил из-под робы обрез и шмальнул чуть ли не в упор в лицо вэвэшнику, который почти взобрался уже на сцену. С вышки заработал по толпе пулемет, но почти сразу замолчал – пулеметчик с перерезанным горлом рухнул вниз.
Да это же настоящий бунт, понял Жуков. Четко спланированный и умело организованный.
Вокруг творилась полнейшая вакханалия. Вертухаев резали, в них метали самодельные ножи и заточенные шестерни, их прокалывали арматурными прутами. Причем в резне принимали участие все – взрослые и дети, мужчины и женщины. Иван видел, как маленький уродец с анемичным лицом раз за разом всаживал шило в живот вэвэшнику, которого держали две женщины. Вертухаев, застигнутых врасплох, вешали на столбах линий электропередачи, обливали бензином и…
Жуков дернулся, но вырваться не получилось. Ему двинули по затылку чем-то тяжелым, и он едва не вырубился.
А что там Бадоев?
Министр стоял в одиночестве, все его охранники полегли. Он размахивал кинжалом, тем самым доведя до хохота рабов, что с горящими факелами в руках окружили его. Им так захотелось познакомиться с хозяином всех лагерей поближе, что они взобрались к нему на сцену.
Иван вновь попытался вырваться, почувствовав вроде, что хватка ослабла.
– Та не трепыхайся, ламерок! А то прям здесь удалим с винта!
Перед лицом возникла заточка. Острие приблизилось к глазу. Намек понят – Жуков обмяк, позволил стянуть себе проволокой руки за спиной.
Пока его куда-то тащили, он смотрел по сторонам. Факелы, кровь… Рабы, которых он жалел, превратились в зверей. Все пьяны. Танцуют. Глумятся над трупами.
Если уж бог спустился с небес, надо втоптать его в грязь.

* * *

Запив коньяком пару противорадиационных таблеток и с десяток таблеток иммуностимулятора, отец строго-настрого велел Лали, толстяку-врачу и пилотам не высовываться наружу, ждать его на борту.
Она хотела сразу пойти с ним, но он опять наорал.
У вертолета застыли в почетном карауле десятка два бойцов в комбинезонах с капюшонами, из-под которых виднелись «хоботы» противогазов.
Начался концерт. Громко заиграла музыка.
От нечего делать Лали смотрела в окно. Снаружи ровным счетом ничего не происходило. Скучно, как же… И тут один боец в противогазе упал. Из спины у него что-то торчало, какая-то палка. Второй упал с похожей палкой в горле. Третий… Остальные засуетились, кинулись их поднимать, размахивая руками, то есть переговариваясь жестами, ведь в противогазах не очень-то покричишь, да и музыка… Еще один упал на бок, засучил ногами.
Врач заметил интерес Лали и, прильнув круглым лицом к бронестеклу, забеспокоился. Увиденное ему настолько не понравилось, что он вытер со лба пот рукавом халата.
– Что это с ними?
Лали покачала головой. Не в курсе.
– Кто-то расстреливает их из луков. Очень на то похоже, – меланхолично предположил старший пилот, как будто говорил о чем-то обыденном, малозначительном.
– Лук – это что, оружие? – Врач протер линзы очков. – Вы на это намекаете?
– Да, – последовал ответ.
– Так что же это?! – Толстяк трижды смахнул пыль с подлокотника. – Что же это?!
Он бы еще раз десять повторил это, если б вертолет не окружили люди в странных однотипных одеждах. В руках у них были самые настоящие луки, а за плечами – колчаны со стрелами. И луки и колчаны, конечно, не из дерева, а из пластика.
Лали как-то пробовала освоить лук в симуляторе, но успехов не достигла.
Люди осмотрели трупы, сняли с них противогазы, натянули зеленые маски на себя, потом забрали дубинки-электрошокеры и уж ими-то принялись молотить по бортам и стеклам вертолета.
– Чего они хотят?! – Врач попеременно тер все, до чего только мог дотянуться. – Чего они…
Грохот дубинок усилился – теперь странно одетые люди лупили вдвое чаще и с возросшим упорством.
– Взлетайте! Что же вы медлите?! – Врача трясло.
– Гурген Аланович велел ждать, – отрезал главный пилот, и толстяк тут же попытался его переубедить – мол, ты что, не понимаешь, что это бунт, мы все погибнем.
Закончил он таким аргументом:
– Министра уже порвали в клочья! Его больше нет! А если жив, то все равно его не спасти!
Лали вскрикнула. Надо помочь отцу! Былые обиды тотчас забылись. Схватив первое, что попалось под руку, – бутылку с коньяком, она открыла дверцу и выпрыгнула из вертолета. Ей вцепились в плечо – с разворота ударила бутылкой прямо в зеленую шлем-маску. Брызнули осколки, коричневая пахучая жидкость плеснула в стороны.
И музыка смолкла. Послышались крики, загрохотали выстрелы.
Лали еще успела воткнуть горлышко с неровными краями кому-то в живот, а потом ее скрутили. Как и врача с главным пилотом. А вот второму пилоту повезло меньше. Он попытался сбежать. Стрела угодила ему в спину и повредила, похоже, позвоночник. Он упал и пополз на одних только руках. Его без труда догнали и принялись методично охаживать ногами.
К Лали, которую держали двое, подошел мужчина без противогаза, лысый. В его прищуренных глазах, окруженных сеткой морщин, светилось торжество. Сквозь щетину на щеке проглядывала татуировка – надкушенное яблоко.
Он осклабился:
– Добро пожаловать в ад!
Лали плюнула ему в лицо.

* * *

– Интерфейсом к стене, ламерок! И не рыпайся!
С хохотом Ивана впечатали в стену.
Похоже, конвоирам нравилась их новая роль. Всю жизнь их сопровождали и заставляли вот так упираться лицом в обшарпанную вертикаль, не знавшую ремонта с самой постройки. А тут они рулят процессом. Вот и наслаждаются, сволочи.
Скрипнула несмазанными петлями стальная дверь.
– Чего завис? Входи!
Вошел – точнее, втолкнули – и обомлел.
– Ванька! – С радостным криком к нему кинулась Лали, обняла крепко-крепко.
Он зажмурился от счастья, зарылся лицом в ее густые, черные как смоль волосы. Ему было хорошо, как никогда. Любимая с ним – а весь мир, все зло и добро, все обещания и вся боль пусть подождут!..
Лишь спустя целую вечность он открыл глаза и заметил, что в камере, помимо него и Лали, еще четверо мужчин, один из которых – Гурген Бадоев, второй – незнакомец в белом халате. Третьему, в летной униформе, было явно нехорошо, потому его голова покоилась на коленях у четвертого, тоже пилота.
Бадоев и Жуков уставились друг на друга. Точнее, враг на врага. Они вцепились бы в глотки один другому, не будь Лали рядом. Но вот она – прильнула, слезы в глазах, шепчет:
– Ванька, ты жив, я верила, что ты жив…
– Ну кино! Мелодрама! – захрипели сзади. – Костылю понравится! Он обоих оприходует!
Вот, значит, почему на Ивана напали. А сюда просто стаскивают тех, с кем еще будут сводить счеты…
Он обернулся. Дверной проем загораживали двое рабов, притащивших его сюда. Только сейчас он смог их толком рассмотреть. Один – с оттопыренными ушами – под его взглядом попятился, выставил перед собой заточку и пробормотал: «Слышь, Дубас, ты тут сам справишься, а у меня дела», – после чего скрылся из виду. Ага, вот кто грозился выколоть Ивану глаз. Ну-ну. И если ушастый хоть как-то походил на человека, то второй был полным уродом. Спину его «украшал» мощный горб, надбровные дуги выпирали, длинные руки, прикрытые тканью робы лишь до локтя, чуть ли не касались пола. Кожа у него была нездорово белесая, в язвах, однако при всех признаках вырождения мышцы бугрились под выпирающими венами, а весил Дубас центнера два, не меньше. И слезящиеся красные глазки он не отвел, когда Жуков недобро уставился на него.
– Тискайтесь пока, скоро казнят всех. – Урод захохотал, будто сказал нечто очень смешное, а потом закашлялся – изо рта его при этом вылетели сгустки крови. – Костыль позабавится – и казнят!
Он с грохотом захлопнул дверь камеры, щелкнул ключ в замке.
– На плацу ставят кресты, несут все горящее, – продолжил урод снаружи. – Спалим вас всех, а потом улетим. Туда улетим, где хорошо, где тепло! У нас теперь вертолет. Это круто! Наши хакеры придумали! Ясно? Прилетел Бадоев, а улетим мы! Деру все отсюда! Это круто!
Похоже, у Дубаса не только с внешностью проблемы, но и с мозгами. Родился наверняка здесь, а экология на острове… м-да…
– Это не круто, – не удержался Иван; Лали как раз распутывала проволоку на его запястьях. – Сколько в лагере народу? Двадцать тысяч? Больше? А в вертолет поместятся от силы два десятка. Так что деру смогут дать разве что вожди, хакеры ваши. А вас бросят!
За дверью задумчиво засопели.
Бадоев встал с пола. В камере не было мебели. Освещала ее единственная лампочка высоко у потолка. В углу стояло ведро из оцинковки. Оправив отнюдь не белоснежный уже пиджак, министр прошел в опасной близости от Жукова, который едва удержался – очень хотелось врезать кулаком в ухо, – и, остановившись у двери, развил тему, начатую потенциальным зятем:
– Предводители улетят, если сумеют. А вот остальных уничтожат киборги, которых подтянут к лагерю в течение часа, уж я-то, как министр восстанавливаемых ресурсов, знаю, о чем говорю. Так что жить тебе, сынок, осталось чуть меньше шестидесяти минут. Не дури. Подумай хорошенько. Если отпустишь нас, я прикажу тебя не убивать. Накажут, конечно, как бунтовщика, но…
Договорить он не успел.
Щелкнул замок, дверь распахнулась, горбатый урод, рыча, схватил Бадоева за руку и вытащил из камеры. Дверь захлопнулась. Раздался крик и тут же смолк.
Все произошло так быстро, что никто даже не успел отреагировать. Да и стал бы Иван защищать своего врага? Он взглянул на Лали, разрыдавшуюся в его объятиях. Ради нее – стал бы. У Ивана Жукова ведь больше нет никого, только она.
– Куда его? Что с ним будет? – Лали с надеждой смотрела на Ивана, будто он одним лишь своим ответом мог вернуть ей отца.
Он пожал плечами. Намеки урода насчет крестов и пламени ему очень не понравились.
– Доктор, осмотрите второго пилота. Очень похоже, что пора констатировать смерть. – Вертолетчик сказал это так спокойно, будто у него каждый день на руках умирали коллеги.
Жуков доверил бы этому человеку поднять себя за облака, даже если бы боялся высоты.
Осмотрев тело, врач кивнул – да, отмучился бедолага.
– В данной ситуации меня радует одно: бунтовщики не пролетят на моей птичке и километра. – Пилот так и сказал: «на моей птичке» – ласково, с легкой улыбкой, будто речь шла не о вертолете, а о существе одушевленном. – Моя птичка должна подавать закодированный сигнал, чтобы ее не сбили пэвэошники. Этот сигнал генерирует спецпередатчик, который срабатывает исключительно от биометрии Гургена Алановича.
– То есть вы хотите сказать, что… – Толстяк-доктор снял очки, протер их рукавом халата.
– Да я уже сказал. Очень похоже, что без Гургена Алановича на борту моя птичка в воздухе долго не протянет. Даже если среди бунтовщиков найдется специалист нужного профиля и они сумеют взлететь, это все очень ненадолго.
Иван задумался. Вертолет – потом. Сначала надо выбраться из камеры. Вот только как? Постучать в массивную стальную дверь и попроситься пи-пи, а потом пролезть в окошко, как это принято в зарубежных фильмах? Во-первых, вряд ли естественные надобности Ивана найдут отклик в душе урода-надзирателя. Во-вторых, не факт, что в сортире вообще есть окно, а если таки есть, не факт, что настолько широкое, чтобы Жуков смог в него пролезть, а если и сможет, как быть с остальными в камере? С собой их приглашать пи-пи? Типа мы все вместе, нам дружно захотелось по-маленькому? Кстати, есть подозрение, что ведро в углу благоухает не просто так, а потому что предназначено для отправлений.
Итак, сортирный вариант не годится. Разве что надеть ведро на голову тупому уроду… А это мысль. Вернется Дубас – Иван заманит его в камеру, предварительно разозлив комментариями по поводу его шикарной внешности и острого ума, благо его легко вывести из себя, а потом нападет, надеясь, что силенок хватит.
– Извини, любимая. – Он отстранился, шагнул к трупу и расстегнул на нем форменный ремень.
– Ванька, что ты делаешь?! – Лали ошарашил его поступок.
– Так надо, любимая.
Пилот презрительно скривился:
– Очень похоже, что вы мародер.
Плевать, что о нем думают, не до того. Лишь бы не мешали. Ремень, кстати, отличный, крепкий. Главное же – бляха с эмблемой союзных ВВС, мощная, стальная.
Присев и не сводя взгляда с двери, Иван принялся затачивать кромку бляхи о пол. Не ложка, но очень даже годится для дел благородных. Он спешил, прилагал максимум усилий – и потому быстро вспотел.
– Ванька, что ты делаешь? – повторила вопрос Лали.
Врач высказал свои опасения:
– Молодой человек, с вами все в порядке?
– Не отвлекайте меня, не мешайте. Ведите себя непринужденно. Любимая, встань в дальнем углу, вон там. И не пытайся мне помочь, что бы ни случилось! Хорошо? Вот и отлично, спасибо.
К тому моменту, когда в коридоре послышались гулкие шаги Дубаса, бляха уже запросто рассекала кожу до крови. Попробовав на себе, Жуков остался доволен.
– Эй, горбатый! – крикнул он. – Говорят, твоя мать была шлюхой, путалась с вертухаями, потому-то у нее и родился такой ублюдок!
В ответ раздался угрожающий рев. Раб отворил дверь, ворвался в камеру.
Иван прыгнул на него. В глазах вспыхнул фейерверк – кулак раба врезался в челюсть, едва не сломав ее. Ивана отбросило к стене. А в следующий миг горбун подмял его под себя. Ребра сдавило. Иван захрипел, дернулся, пытаясь достать заточенной бляхой до горла урода, но лишь оцарапал ему подбородок, чем только сильнее разъярил. Лапа раба выкрутила руку Ивана так, что он непроизвольно вскрикнул, пальцы разжались, бляха упала.
И вот тут Дубас совершил ошибку: ему бы пару раз врезать противнику – хватило бы, чтоб дух долой, так нет же, потянулся за бляхой. Небось тоже захотелось посмотреть на чужую трахею.
Это был шанс, и Жуков его использовал – двинул отвлекшемуся уроду в переносицу. Та хрустнула, искаженное яростью лицо залило алым, хлынуло как из ведра. И ведром же, тем самым, для отходов человеческих, Лали врезала уроду в висок.
Обмякшее тело навалилось всей немалой своей массой на Ивана.
– Ванька, ты в порядке? – Лали обеспокоенно смотрела на него сверху вниз.
– В полном. Почти. Нельзя терять времени, надо уходить отсюда. Мы… – Он замолчал – увидел то, чего не видела его девушка, стоявшая спиной к выходу из камеры. – Черт, не успели!
У порога объявились вооруженные рабы в трофейных противогазах и респираторах. Судя по тому, что в руках они держали автоматы, вскрыть оружейку в казарме вэвэшников не составило труда. У одного из кармана робы выглядывал примечательный коммуникатор – такой был лишь у одного человека в Союзе: у Гургена Бадоева. И этот бунтовщик, наставив автомат на Лали, шагнул в камеру.
Пилот и врач, не сговариваясь, подняли руки.
Пытаясь высвободиться, Жуков захрипел под тушей горбуна. Негоже встречать новую опасность, валяясь на полу. И автоматчика больше не интересовала дочь Бадоева – ствол уткнулся Ивану в лоб. Уже хорошо, авось Лали уцелеет… Он видел, как палец коснулся спускового крючка.
Лали закричала:
– Нет! Не надо!
Она бы кинулась на автоматчика, но врач и пилот схватили ее, удержали.
– Ну ты силен, Маршал! – Автомат повис на плече, а когда бунтовщик снял респиратор, Иван увидел на его щеке татуировку в форме надкушенного яблока.
Да это же Макинтош! Жуков и подумать не мог, что так обрадуется встрече с бывалым рабом, с которым познакомился на этапе.
– Я уж думал, Костыль удалил тебя с винта. Он предъяву за братца наимейлил, так я ссылку на тебя кинул, уж извини. – Макинтош обернулся к своим и хохотнул. – Это Маршал, он юзверь правильный. Глядите, как Дубаса уделал! Такой боец нам нужен, верно?
В ответ ему кивнули пару раз, но без энтузиазма.
Макинтош помог Ивану подняться:
– Ну чего, с нами, да? Надо твоих сокамерников в расход пустить. На плацу уже все готово.
Лали посмотрела на Ивана как на предателя, когда он предложил Макинтошу отойти на пару слов.
– Давай, Маршал, отойдем, это мы легко.
Своему же отряду в пять человек Макинтош велел ничего не предпринимать без особого его распоряжения и просто следить, чтобы пленные не сбежали, не учудили чего.
Пока они шли по коридору прочь от камеры, Жуков думал, как и что сказать Макинтошу. Тот ясно дал понять, что в память о помощи лично Ивана вытащит из передряги, спасет от казни, но остальным не избежать показательного сожжения на потеху толпе. Надо было срочно найти аргументы, которые заставили бы Макинтоша принять сторону пленников. Иначе ни Лали, ни врача с пилотом не спасти.
Что сказать?! Вот что́, а?!
– Ну, Маршал, чего хотел? Только быстро излагай. Сам понимаешь, расклад для тебя дрянной. Все может измениться прямо сейчас.
Иван закрыл глаза и четко произнес:
– Она моя девушка.
– Эта чернявая, что ли? Бадоевская дочка? Да ладно тебе заливать!
Иван набрал в грудь побольше воздуха и выдавил из себя:
– Я сын врага народа, бывшего министра иностранных дел Владлена Жукова. Меня зовут Иван Жуков. Я во всесоюзном розыске.
– Ты под чем, юзверь? – Макинтош ткнул его кулаком в плечо. – Отличная дурь. Отсыпь чуток.
– Я не принимал наркотики, я на самом деле… – Иван покосился на девайс в кармане бывалого раба. – Я мог бы доказать, но коммуникатор без хозяина не включить.
– Ошибаешься. – Макинтош достал из кармана прибор, а потом окровавленную тряпку, развернул ее, и…
В тряпке лежал человеческий палец.
Палец Бадоева, надо понимать, ибо когда работяга прижал его к коммуникатору, тот вмиг запустился. Экран продемонстрировал заснеженные горы. На них было куда приятнее смотреть, чем на отрезанные по самую костяшку фаланги. Стало не по себе – Иван представил, что случится с Лали, если не убедить Макинтоша.
По запросу поисковик выдал множество ссылок, одна другой красочнее.
– Вот. – Иван продемонстрировал свой портрет с соответствующей подписью и текстом крупно и жирно.
Прищурившись, Макинтош присвистнул.
– Ну ты даешь! Только вот зачем ты мне объявился? Ты что, полный кулхацкер? Если о том спам пойдет, тебя вмиг сотрут. Уже одного, что ты московский, достаточно, чтобы казнить, а тут – министерский сынулька…
– Перед смертью отец записал кое-что в мой мозг, – прервал его Жуков. – Очень ценную информацию. Он хотел, чтобы я попал в Хортицкий лагерь, и вот я здесь. Это важно, пойми. Его не просто так арестовали. Он хотел свергнуть режим Председателя, но не успел. Но у него была такая возможность .
Макинтош нахмурился, морщины вокруг глаз обозначились четче.
– Бунт подавят. – Иван вернул ему коммуникатор. – Спецназ уже готовится к штурму лагеря.
– А то я не знаю. – Раб невесело усмехнулся. – Просто надоело все. Жизнь такая надоела… И не только мне. Ты ж видел, что там, на плацу, творилось.
Жуков пожал плечами:
– А вдруг я сумею все изменить? Отец хотел этого. Представь – сумею! Легко будет умирать, зная, что ты мог все исправить, но даже не попытался?!
Улыбка сползла с татуированного лица. Двое стояли и смотрели друг другу в глаза. Молча. Тяжело дыша, словно после стометровки по максимуму.
– Че так долго? Давай уже! – позвали Макинтоша.
Он должен был принять решение здесь и сейчас. Решение, от которого, быть может, зависела судьба не только Ивана Жукова, Лали и двух несчастных из обслуги Бадоева, но всего Союза.
Раб открыл рот, закрыл, поморщился и наконец заговорил:
– Если ты, Маршал, меня на понт взял, я вырежу тебе печень и буду жрать ее сырую, а ты будешь смотреть… Ах, не страшно и уже было, угрожали? Тогда говори, что надо делать.

Глава 11
Взрыватель

Лагерные вожди пировали на крыше того самого склада, где Иван побывал как-то с Ириской. Пикник на свежем воздухе чего бы не устроить?
В самодельных мангалах угли пыхали жаром на шампуры с мясом. Рядом валялось то, что осталось от кабаньей туши. С клыков не удосужились еще снять ножи. Вспомнив, как реагировали на животных счетчики Гейгера, Жуков отказался бы закусывать самогон радиоактивной плотью, предложи ему кто-нибудь шашлыка. Ну да никто не предлагал, и на том спасибо.
Сопроводив Ивана, Лали и пилота с врачом до ворот склада, работяги поспешно удалились, а вот их командир, Макинтош, остался, дабы присоединиться к веселью и представить новых гостей честному братству хакеров.
С крыши отлично просматривался плац. И это было плохо, потому что на кресте, сваренном из стальных труб, извивался обнаженный Гурген Бадоев. Толпа с криками и улюлюканьем швыряла в него объедки, камни и вообще все, что попадало под руку. Удивительно, что никто не выстрелил в него, не вогнал в лоб заточенную шестерню. Наверное, все с нетерпением ждали, когда же подожгут кучу мусора, наваленную у креста, и просто не хотели портить себе удовольствие. Еще три креста пока что пустовали.
Лали всхлипнула, отвернулась. Жуков обнял ее, провел ладонью по спине.
Собравшиеся шумно обсуждали что-то, смеялись, чокались алюминиевыми кружками. Было их полтора десятка человек. У одного не хватало руки, у другого глаз прикрывала черная повязка. Были тут худые и толстые, беспрестанно кашляющие с сигаретами во рту и, наоборот, брезгливо отмахивающиеся от дыма. Все разные, но одинаковые в одном – они были счастливы. Они радовались. Праздновали свою крохотную временную победу. Обмывали обреченную на поражение свободу, все еще ограниченную неприступным периметром.
Одного из них Иван знал. Тот как раз вскочил с ящика из гнутой стальной проволоки, застеленного березентом, и громогласно заявил:
– Костыль – это не баг, это фича!
Сборище дружно заржало. Никого не возмутило, что он опрокинул банку с тушенкой, напечатанной в матрикаторе, и та, упав, обрызгала чуть ли не всех искусственным жиром. Не только Иван, значит, не в восторге от местной кабанятины, пусть даже натуральной, Костыль вон тоже абы что жрать не хочет.
– Мой поклон вам, хакеры! – поприветствовал коллег Макинтош.
Все разом обернулись и уставились на него и на тех, кого он привел. Мгновение тишины закончилось значительным ором. Причем кричали все и одновременно. А главная претензия звучала так:
– Какого горелого проца ты, Макинтош, сюда загрузил эту вирусню?!
Жуков ничего не понял, но интуитивно сообразил, что ему и его спутникам не рады.
Нарвавшись на такую бурную реакцию, Макинтош застыл с открытым ртом. Иван понял, что от работяги нынче толку не будет. А раз так, растолковать, что да как, придется самому. Терять все равно ведь нечего.
Он шагнул вперед, загородив собой Макинтоша, и, задрав подбородок, сообщил:
– Я сын бывшего министра Жукова, и я…
На этом его выступление закончилось, ибо ответный гам заглушил даже голос отца в голове. Вскочив с насиженных мест, хакеры бросились к незваным гостям.
Жуков, конечно, оказал сопротивление, но после полученного в камере удара в челюсть, перед глазами все еще немного плыло. Его повалили. Остальных, включая Макинтоша, тоже. По сему поводу тот пообещал вырвать Маршалу не только печень, но и сердце. Лали зарыдала пуще прежнего – наверное, с ней обошлись чрезмерно грубо.
Вновь за короткий промежуток времени возлечь перед врагами – это уже слишком.
– Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно! Вечно! – Иван сам удивился, выкрикнув все это.
Забытая уже почти фраза всплыла в памяти, заставила его рот раскрыться и выдать то, что прозвучало. Это не он сказал, но мертвый отец использовал тело сына.
Наверное, эти слова что-то означали для Владлена Жукова, в них, быть может, таился скрытый смысл. Вот только ни Ивану, ни хакерам, его пленившим, тот смысл доступен не был.
– Чего там орет этот ламерок?!
– Да бог его знает, надо стереть его, да и все. А остальных – на кресты.
Когда Жукова поставили на колени, искаженное от ярости лицо Костыля оказалось так близко, что ощущалось несвежее дыхание:
– Что-то мне шашлычка захотелось. Особого. Ты будешь моим мангалом. Я разрежу тебе живот, засыплю туда угли, а потом…
Иван рассмеялся ему в лицо. Костыль отпрянул, выхватил заточку, замахнулся и…
– Отпустить всех, – послышался сзади знакомый голос. – Стоит оставить вас на минутку, братья честные хакеры, так сразу набедокурите.
Костыль замер, всем своим видом выражая растерянность, недоумение и несогласие с приказом.
– Барс, ты чего?! Это ж тот самый ламерок! Это он моего братишку удалил!
К счастью, не он тут был главным, а главный на стенания Костыля даже не соизволил ответить.
Жукова больше не держали. Покачиваясь, он встал и обернулся, уже зная, кого увидит.
Того самого Барса, которого велел найти отец.
Неофициального хозяина Хортицкого лагеря, расспросы о котором едва не стали фатальными для Ивана.
Старика, с которым вместе он стоял у конвейера.
– Добрый вечер, Илья Степанович, а я все высматривал вас в толпе. Так вы и есть тот самый Барс, да?
Приветствие и вопрос старик проигнорировал:
– Я услышал то, что должен был. Ты сказал. Теперь иди за мной.
– Но мои…
– Их не тронут, – пообещал Илья Степанович.
Или стоит называть его Барсом даже в мыслях? Тяжело вот так сразу переключиться.
– Я скоро вернусь, все будет в порядке. – Иван поцеловал Лали и поспешил за стариком, который, опираясь на трость, ковылял к выходу с крыши.
По гулкой стальной лестнице они спустились на уровень ниже, там вдоль ряда закрытых дверей проследовали по террасе, нависающей над стеллажами. К одной из дверей Барс приложил ладонь, поверхность под ней покраснела, потом стала зеленой, дверь мягко подалась.
– Входи, – пригласил старик.
Они оказались в предбаннике, который разительно отличался чистотой от всех помещений, которые Жуков видел в лагере. Стерильно все, ни пылинки.
– Раздевайся, – велел Барс и сам принялся стягивать с себя робу.
Переоделись они в свежее нижнее белье, полупрозрачные халаты и брюки из антистатического нетканого полиэтилена на кнопках. На головы нацепили белые шапочки. На ноги – бахилы со специальной термоподошвой. На лица – респираторы, на руки – перчатки.
– За мной.
Следующее помещение, отсеченное от предбанника пластиковой дверью с резиновыми уплотнителями, было похоже на лабораторию, как себе представлял ее Жуков. Опять все стерильно, будто не в трудовом лагере, а где-нибудь в центре Москвы. Много приборов с инвентарными номерами, выжженными лазером. Микроскопы, пинцеты, инструменты, названия и назначение которых Ивану неизвестны. Белый цвет превалировал. Даже кресло на колесиках, в которое опустился старик, было чуть ли не накрахмаленным и протертым спиртом.
Приглашения присесть Жуков не услышал, да и не на что было, поэтому так и торчал вертикально посреди лаборатории.
Барс сверлил его взглядом, молчание затягивалось.
– Хорошо здесь, уютно… – начал первым Иван. – А это что такое?..
– Ты знаешь пароль, – оборвал его старик.
Иван пожал плечами. Похоже, фраза про сапог и лицо спасла ему жизнь, из-за нее он здесь очутился.
– Пароль?
– Раз знал его, должен знать, почему ты здесь и что тебе нужно.
Иван лишь покачал головой. Он понятия не имел, зачем отец отправил его на далекий остров к этому хитрому старику по прозвищу Барс. А еще ему не нравилось, как старик на него смотрит. Жуков вдруг понял, что рискует покинуть лабораторию вперед ногами. Это не взгляд – это перекрестье прицела, красная точка на лбу. Старик мысленно уже отправил министерского сынка на тот свет, а теперь просто прикидывает, как избавиться от тела – расчленить и выбросить или же расчленить и растворить в кислоте. Урод-горбун весом в двести кило – грудничок в сравнении с этим престарелым калекой.
Иван непроизвольно оглянулся по сторонам – может, есть запасной выход или хотя бы скальпель лежит на видном месте? В каждой лаборатории обязательно должен быть скальпель, чтобы его можно было схватить в подходящий момент. Взгляд случайно упал на полку на стене. Точнее, на некий предмет, чуть больше пачки от сигарет, только не картонный и не из тонкого пластика, а керамический, что ли, матовый, оливкового цвета с черными выпуклыми вкраплениями и серебристой лепестковой диафрагмой в центре, как в фотоаппарате.
И тут на него накатило. В голове что-то громко щелкнуло. Перед глазами вспыхнул фейерверк. Жуков рухнул на колени, уперся дрожащими руками в пол. Его едва не вывернуло. Голова болела так, будто в нее принялись пихать все что только можно, лишь бы заполнить по максимуму, и череп уже начал ломаться, и виски растрескались, и вот-вот оторвет затылок…
– На, выпей. Легче станет. – Барс протянул ему стеклянную мензурку с прозрачной жидкостью. – Это лекарство.
Едва не уронив мензурку – так трясло всего, Иван влил в себя «лекарство». Гортань обожгло. Он захрипел. Если старик решил отравить его, то затея удалась.
Впрочем, зря он так. В мензурке был всего лишь спирт, и стало действительно легче.
– Теперь ты знаешь, почему ты здесь и что тебе нужно?
Жуков кивнул. Теперь он знал, да.
В больнице с помощью мнемокатора отец внедрил ему часть своей памяти, закодировав мозг сына так, чтобы никто до этих воспоминаний не добрался. Мало того, сам Иван, обладая знаниями отца, не мог ими воспользоваться и даже никак не осознавал их наличие. Очередные блоки информации выдавались ему при определенных обстоятельствах. Сначала, согласно предписаниям Владлена Жукова, сын должен был попасть в Хортицкий трудовой лагерь и встретиться с определенным человеком, Барсом, чтобы сообщить ему пароль – тот, который о сапоге. Полностью вся закачанная инфа должна была открыться Ивану лишь после того, как он увидел бы некий прибор.
Так и случилось – воспоминания опального министра активировались.
– Вы встречались с моим отцом. – Жуков увидел эту встречу так отчетливо, будто сам на ней присутствовал. – А я здесь, потому что… мне нужен этот прибор. – Он указал на коробок с диафрагмой. – Этот прибор… Это всего лишь взрыватель.
Барс не стал возражать, кивком разрешил взять с полки «фотоаппарат».
– Я ждал курьера, который назовет пароль и сам определит то, за чем явился.
Взрыватель оказался удивительно тяжелым для своих скромных размеров. Информация накатывала волнами. Взяв прибор в руки, Иван узнал, что тот предназначен подавать сигнал определенной частоты, активирующий элементы самоуничтожения.
Что еще за элементы? Во что они встроены? Кто их туда встроил? И зачем?
Понимание возникло само собой: речь идет о наноминах в человеческих органах.
Уточнение: в искусственных органах.
Ведь все элитные союзники по мере необходимости меняют изношенные сердца и почки на новенькие. Кстати, мнемокатор создали изначально не для выуживания сведений, но в рамках экспериментов по трансплантации мозга и переноса личности в новое тело – клонированное или заимствованное, что позволило бы элите вечно править Союзом… А раз чуть ли не у всех элитных союзников есть жизненно важные искусственные вставки, то, разрушив их, можно одним махом избавиться от всего руководства страны.
Надо лишь вернуться в Москву, ибо радиус действия взрывателя ограничен, и, собрав всю элиту вместе – по случаю, к примеру, какого-нибудь праздника, – включить прибор.
Очень сжато и кратко проскользнуло, что технологию производства и маскировки наномин, а также все, что касается их дистанционного активатора, Владлен Жуков получил из-за рубежа. Не зря ведь он был министром иностранных дел. Отец наладил связь с иностранными разведками и затеял собственную игру. Это смутило Ивана, но лишь на миг, ибо информации было много, он не успевал ее усваивать, не то что вникать и обдумывать нюансы. Технология эта – благодаря отцу – стала частью техпроцесса по производству органов. Изменения были внедрены без ведома министра здравоохранения, старого маразматика Сидоровича. Так что все импланты, произведенные за последние шесть лет, заминированы. Министр Жуков терпеливо ждал, пока все – без исключения! – представители элиты не обзаведутся усовершенствованными органами. Он тщательно собирал информацию о каждой операции в Поликлинике № 1. И дождался – была заминирована вся элита. Кроме, конечно, самого министра иностранных дел и его семьи. Ни Ивану, ни его матери ни разу ничего не меняли.
До тотального уничтожения верхушки Союза оставались считаные часы, когда отца арестовали. Но при обыске в его квартире никакого компромата не обнаружили – по одной простой причине: взрыватель находился вовсе не в Москве, а в далеком трудовом лагере-шарашке, где прибор собрали по заказу Владлена Жукова. Там же взрыватель успешно прошел испытания, на которых отец присутствовал лично. Все было оформлено как заявка Министерства здравоохранения. В Москве хранить прибор было чересчур опасно… Расчет состоял в том, что при необходимости взрыватель можно быстро доставить в столицу, послав за ним закодированного курьера.
И таким вот курьером суждено было стать Ивану.
А что, если он откажется? Ведь отец слишком уж радикально хотел изменить страну – вот почему его арестовали, вот почему он погиб.
Уничтожить всю элиту… Иного способа отстранить этих людей от власти нет, это понятно. Но убить?.. Часть отца, которая обосновалась в Иване навсегда уже, без малейших сомнений пошла бы на любые жертвы ради цели, но у самого Ивана сомнения имелись! К тому же в воспоминаниях родителя было множество пробелов, будто фрагменты тщательно отобраны, а лишнее стерто.
Прежде чем принять решение, надо кое-что прояснить.
– Илья Степанович, а почему сами подпольщики до сих пор не воспользовались взрывателем? Вы ведь знаете, для чего он предназначен?
Старик раздраженно стукнул тростью о пол.
– Во-первых, я лишь сборщик и не знаю, для чего эта вещь. Расскажешь? Нет? Так я и думал… Во-вторых, приказа такого не было, мое руководство велело во всем способствовать министру Жукову, но не более того. И в-третьих, прибор активируется биометрией всего двух человек на планете – министра иностранных дел и его сына. Так что один лишь ты можешь включить прибор. Держи. – Он сунул Ивану небольшой рюкзак. – Спрячь сюда игрушку, не надо ее светить понапрасну… Есть несколько вариантов внеплановой эвакуации курьера из лагеря и доставки его в Москву. Мы поступим следующим образом…
Мощный удар сотряс дверь лаборатории.
– Барс, открой! – рыкнули с той стороны. – Честные хакеры прописали: ты низложен, а тимлид у нас теперь Костыль! Ламерка сам отдай, иначе сотрем!
– Никому нельзя верить. Везде предатели, – сказал старик, катнув кресло к столу.
В дверь молотили усердно, без халтуры. Пока что она держалась. Но надолго ли ее хватит? И есть ли из лаборатории запасной выход?
Нацепив рюкзак, Жуков спросил:
– Даже вам, Илья Степанович, верить нельзя?
– Мне – в первую очередь. – Старик достал из-под столешницы старинный АК-47 с деревянным еще прикладом и уже современным оптическим прицелом. – Отойди-ка в сторонку. Вид загораживаешь.
– Ага. – Иван так и сделал.
Он такое оружие в учебнике по огневой подготовке видел. В симуляторе из замшелой древности не постреляешь, нет ее там.
Сняв автомат с предохранителя, Илья Степанович навел ствол на дверь и принялся ждать. А когда ее таки вышибли и в лабораторию ворвались хакеры, тотчас открыл огонь. Первых двоих сшибло с ног сразу. Но одноглазый, что шел за ними, успел кинуть в старика нож, а уж потом рухнул, скошенный очередью.
Еще двое следом, да только «калаш» замолчал.
От удара трофейной дубинкой-шокером Иван увернулся, перехватил руку, сломал в локте. Другому ублюдку вбил кадык в гортань. Никакой жалости. Все в полную силу – не обезвредить, но уничтожить врага. Еще один кинулся на Жукова и, скуля, свалился, получив носком ботинка в пах. Подхватив с пола оброненную дубинку и заткнув ею ушибленному хакеру рот, чтобы не ныл, Иван нажал на кнопку, сверкнул разряд.
– Илья Степанович?! – Он метнулся к старику.
Тот сидел в кресле, и о стерильности больше речи не шло – все вокруг залило алым, нож вошел старику в горло. Илья Степанович был еще жив – протянул Жукову «калаш», прохрипел что-то, булькая, и, умирая, указал на ящик стола.
В ящике Иван нашел три запасных магазина. Рассовал по карманам.
Жаль Барса. И жаль, не успел старик поведать, как выбраться из лагеря. Ну да что уж теперь…
С автоматом в руках он выскочил на террасу. Бросился к лестнице, поднялся на крышу.
Костыль как раз пинал ногами Макинтоша. Пилот держался за лицо, из-под ладоней текло – похоже, ему сломали нос. Лали лежала без чувств, над ней склонился врач. Хакеры стояли гурьбой рядом, пили из кружек, ржали. Вот по ним-то Иван сначала и жахнул. Одной длинной очереди хватило, чтобы свалить с ног троих. В ответ выстрелили. Пуля свистнула у виска. Еще одна длинная очередь. И еще. Жуков сменил магазин. Еще очередь. А потом – одиночными в голову, подойдя ближе к распростертым телам, контрольные выстрелы.
Костыль, которого он специально не тронул, неуверенно поднял руки.
– Что с ней? – спросил Иван у врача.
– Без сознания.
– Кто?
– Этот. – Врач кивнул на Костыля.
Ну, кто бы сомневался.
Иван помог Макинтошу подняться:
– Как ты?
Работяга в ответ, как сумел, улыбнулся разбитым лицом.
– Шнурки из моих кишок? – подмигнув Костылю, точно старому знакомому, Жуков спросил спокойно, доброжелательно даже. – А из живота моего мангал хотел сделать, да?
Костыль побледнел.
– Слушай, а может, угостишь меня шашлыком?
Почему Иван Жуков должен щадить тех, кто жесток к нему и его близким? Назовите хотя бы одну причину. Нет таких.
– Ну давай же. Жалко, что ли?
Костыль неуверенно шагнул к самодельному мангалу, на котором уже подгорало мясо. Когда он подошел достаточно близко, Иван выстрелил ему по ногам. Костыль рухнул прямо на стальную конструкцию, опрокинул ее и, оказавшись на раскаленных углях, завизжал, пытаясь оттолкнуться от них руками и раз за разом обжигаясь.
Он кричал так, пока сердобольный Макинтош не перерезал ему глотку.
– Я знаю, как все исправить, – сказал Жуков, глядя на надкушенное яблоко, заляпанное кровью. – Все будут свободны. Лагерей больше не будет. Ты веришь мне?
Бывалый раб кивнул.
– Но сначала надо спасти Бадоева. Без этого никак. – Иван снял с одного их хакеров робу. Надо было переодеться – лабораторные халат и бахилы немного не соответствовали тому, что он задумал.
– Маршал, ты уверен?
– Да. Улетим отсюда. Но без министра вертолет собьют. – Передав Макинтошу автомат и запасные магазины, Жуков взвалил Лали на плечо и понес ее вниз. Остальные поспешили следом. – План простой. Ты вроде как сопровождаешь нас на казнь. Кресты ведь не просто так поставили.
– А дальше?
– По обстоятельствам. – Иван пожал бы плечами, но с грузом не очень-то удобно было это сделать.
Вскоре склад остался позади. Под оптическим прицелом допотопного «калаша» подошли к плацу. Лали так и не очнулась. Иван готов был поклясться: минуту назад она весила ровно вдвое меньше. По лбу катился пот – горячий, раскаленный даже.
Толпа бесновалась. Рабы, быть может, впервые в жизни попробовав свободу на вкус, сошли с ума. Некому приказывать, орать на них, бить дубинками, сажать в морозилку. Их не травили робопсами, не стреляли в них из пулеметов. Все вертухаи были мертвы. Все!
А самый главный вертухай корчился на кресте. И каждому хотелось швырнуть в него хоть что-нибудь, хоть как-то отомстить за себя, за своих родных, за все вообще. И хотелось, чтобы мучения главного длились долго-долго. Бесконечно долго. И Жуков очень даже понимал этих людей.
– Пройти дайте! – Подняв над головой АК, Макинтош выстрелил в воздух. – Еще веду! Еще на кресты!
Толпа расступилась, образовав живой коридор.
– Топайте, твари! Вперед, я сказал! – Войдя в роль, Макинтош двинул врача прикладом.
Роль – это хорошо. Но как бы раб сам не поверил в то, что он – судья, конвоир и палач одновременно.
Они шли вдоль бушующей ярости, мимо клокочущей ненависти. Их так и норовили пнуть, в них плевали, грозили им заточками. Одного лишь Ивана не трогали – принимали за своего, выделенного в помощь экзекуторам. А вот Лали досталось. Боль заставила ее прийти в себя, она хотела спуститься, но Жуков попросил потерпеть и ничего не бояться. Скоро все закончится. Ведь им здесь не место. Тут вообще никому не место.
– И мне просто хочется носить тебя на руках, любимая. Всегда. И везде. Даже здесь.
И вот они, оплеванные, избитые, в сопровождении Макинтоша поднялись на эшафот – сцену, на которой еще недавно выступали музыканты. Безумный солист, подавший клич к бунту, все еще был здесь, как и его коллеги. Вот только они, включая барабанщика, упились в хлам и просто валялись тут и там. Солист же, хлопая себя по ляжкам, пританцовывал и что-то напевал под нос. Он сунулся к Макинтошу, но тот бесцеремонно оттолкнул его. Подстрекатель неловко оступился и упал. Толпа взорвалась хохотом.
С черного неба меланхолично сыпал мелкий снег. Звезды равнодушно взирали на суету людей.
А с креста на Ивана смотрел Бадоев. Его разбитый рот открылся, передних зубов не хватало:
– Ты… Из-за тебя… Пожалуйста, спаси ее. Прошу.
Лали вырвалась, кинулась к отцу, взобралась по куче хвороста, обхватила лодыжки, колючей проволокой прикрученные к вертикальной перекладине-трубе.
Толпа взвыла – рабам не понравилось это проявление чувств. И тем более им не могло понравиться, что Иван уперся плечом в крест. Чтобы свалить, его нужно расшатать, закреплен ведь едва-едва.
– Любимая, отойди-ка.
Умоляюще заломив руки, она подчинилась сразу. Жуков вновь ударил плечом в трубу.
– Эй, ты чего творишь?! – послышалось из толпы. – Типа это чего такое происходит?!
К сцене подобрался раб с зажженным факелом в руке. Макинтош дал очередь в воздух.
– Порядок! – выкрикнул. – Это часть представления! Так задумано!
И тут крест упал. Бадоев вскрикнул – то ли от страха, то ли ударился больно. И то и другое обычно не смертельно. Дай боже, чтоб и сейчас… Обдирая пальцы, Лали принялась разматывать колючку.
Факел, разбрасывая искры, взлетел в воздух и упал в хворост. Тот вмиг вспыхнул оранжевым пламенем. Толпа взревела от восторга. И вновь взревела почти сразу, но уже от ярости. Ведь Иван с доктором подняли Бадоева, он обхватил руками их плечи.
– Любимая, где вертолет?
Лали махнула куда-то за сцену. В общем, направление ясно.
– Быстрее! Пока они не опомнились!
И они потащили министра прочь от жаждущих расправы рабов.
Тут уж самый распоследний дурак понял бы, что дело нечисто. Народ попер на сцену.
– Назад!!! – заорал Макинтош, но это, конечно, никого не остановило.
А вот очередь по самым рьяным подействовала куда эффективнее. Весьма легкие в сравнении с массой человека пули частенько являются самым весомым аргументом в конфликтах. Так Жукова учили на военной кафедре МГУ. Плохо, что у противной стороны тоже имелось огнестрельное оружие, позаимствованное из вертухайских закромов. Да и луки со стрелами были. И шестерни. И камни. Ответный залп из чего только можно и нельзя заставил Макинтоша сдать позицию и помчаться вслед за союзниками, спешащими к вертолету.
Бежать по ковровой дорожке, специально постеленной для министра, было не то чтобы почетно, но забавно уж точно. Особенно если тащить на себе самого министра, которого едва не казнили те, кто дорожку постелил. К тому же она вела прямо на вертолетную площадку, огороженную сетчатым забором вроде того, каким отделили плац по случаю прибытия новичков.
Сотрясался АК Макинтоша. Пули свистели со всех сторон. До забора оставалось всего ничего, когда небо взволновали винты десантных вертолетов. Откатились бронированные дверцы с иллюминаторами, вниз полетели прочные тросы, по которым скользнули к горизонтали могучие композитные тела.
– Это спецназ! – Бадоев принялся активнее двигать истерзанными колючкой ногами.
Начался штурм лагеря.
Теперь-то рабам уж точно будет не до беглецов. А вот Жукову сотоварищи и от тех и от других, если что, не поздоровится.
Загрохотали многоствольные пулеметы – не достигнув еще земли, киборги открыли огонь по бунтовщикам. Из поднебесья посыпались на толпу светошумовые гранаты и гранаты со слезоточивым газом. Тем рабам, что обзавелись противогазами, повезло не намного больше, чем тем, кому трофеев не досталось, – по зеленым «лицам» спецназовцы долбили в первую очередь. Также приоритетной целью для них являлись вооруженные люди. Единственный шанс уцелеть в методичной бойне, что началась внутри периметра, – это поднять руки и не шевелиться.
Здоровенный, как панцер, киборг приземлился прямо посреди вертолетной площадки и сразу попер в бой. Ни на секунду не замедлившись, он смял забор и жахнул из пулемета по толпе, спешащей за беглецами. Ну и по беглецам заодно тоже. Пилот упал – не сам залег, как остальные, но свалился с дырой в черепе, сквозь которую можно просунуть кулак. Макинтоша ранило в ногу, и то, как захлестала кровь, Ивана обеспокоило.
– Надо отходить! К вертолету не выбраться! Пилот погиб, не взлетим! – запаниковал Бадоев.
Над ними свистели пули. Пролетали стрелы, ломались о броню киборга. Как говорится – меж молотом и наковальней. Или – меж двух огней. И надежда на то, что удастся улететь на вертолете, погибла вместе с невозмутимым пилотом.
Что делать, а?..
– Надо отходить! – верещал Бадоев, схватив Жукова рукой, на которой не хватало пальца.
Не вариант. Отходить – не вариант. Там рабы, а значит – смерть.
– Гурген Аланович, хочу напомнить вам, что в мои обязанности, помимо непосредственных профессиональных, входит, если что, заменить пилота! – Врач смущенно вытер рукавом лоб. – Правда, я давно не практиковался…
– Вы же не причините вреда пациентам, верно? – поддержала его Лали. – От вас зависят наши жизни!
Приходилось напрягать глотки, чтобы быть услышанными.
– Я сделаю все, что смогу!
– Ну и отлично. Держи, юзверь! – Макинтош швырнул Ивану автомат. – И двигайте к вертолету! Быстрее!
Жуков автомат схватил, но и только.
– А ты?!
– А меня уже нет, юзверь…
Иван не услышал – прочел по губам, потому что Макинтош больше не кричал, берег силы. И то верно – лицо его стало белее снега. Слишком много крови потерял.
– И давай без сантиментов, юзверь. Просто сделай это. Отомсти за меня. За всех нас.
Кивнув и откатившись в сторону, Иван жахнул по киборгу.
– В голову стреляй! В голову! – рыкнул Макинтош и, перевернувшись на спину, замер.
Жуков совету внял. Долбил исключительно в черепушку, защищенную шлемом, длинными очередями. Точно укладывал, не мазал. У него ж пятерка была по огневой, да и прицел отличный… Пули разнесли-таки забрало вдребезги. Из-под обломков показалось лицо. Ярко-зеленые глаза, не мигая, уставились на Ивана.
Он опустил автомат.
– Стреляй в голову! Стреляй! – Макинтош был еще жив.
Жуков вновь взглянул в прицел. Как же стрелять, если это Ириска?.. Ее лицо! Да, ноги-руки-торс киборга. Но лицо, глаза, веснушки… Это Ириска. Вот, значит, куда ее забрали. Из милой девчонки сделали не бифштекс, но послушное приказам чудовище. Сволочи!
Стрелять в эти глаза он не мог. Не мог – и все!
– Киборг! Стреляй!
Рикошет от асфальта буквально у его лица заставил вновь откатиться. Ириска смотрела на него и продолжала стрелять. Да, она мазала – похоже, очереди в голову не прошли для нее даром, настройки сбились, но ведь долбила без устали. Массивное тело перло вперед.
– Ириска, это я, Иван! – завопил он, размахивая руками. – Я! Маршал! Не стреляй!
Пули вжикнули над головой. Он распластался, вскинул автомат к плечу.
В ярких глазах ничего не отражалось. Ириска не узнала Жукова. Она просто делала то, на что была запрограммирована. Ириски больше нет, есть лишь кибернетический каратель.
Иван вдавил спуск – и пули перебили трубку, по которой подавалось масло в гидравлику верхней части искусственного тела. Манипуляторы заклинило, но киборг продолжал идти. Пули рикошетили от него, не причиняя серьезного вреда – это стреляли рабы, у Жукова закончились патроны, он отбросил бесполезный уже автомат. А киборг, который еще недавно был говорливой девчонкой, не имея возможности навести на цель пулемет, попросту решил затоптать людей, что разлеглись на ковровой дорожке и рядом.
– Министра к вертолету! – Жуков вскочил в полный рост.
Лали и врач подняли Бадоева – отнюдь не пушинку – и потащили.
Отлично, у них все получится. Иван же отвлечет киборга на себя. Размахивая руками, он принялся орать сталкерские речевки – вдруг вспомнил эту чушь. Киборга представление увлекло. Весьма резво надвигаясь на Жукова, он давил и давил на спуск, но в ленте больше не осталось патронов, а новую ленту зарядить он не мог – «руки» не слушались.
Успеют ли Лали с врачом дотащить Бадоева до вертолета до того, как киборг превратит Ивана в лепешку? И как бы сделать так, чтоб не превратил?..
Киборг поставил стопу в каких-то сантиметрах от головы Макинтоша, и раб, который не подавал уже признаков жизни, вдруг схватился за титановые накладки на бедре карателя, под которыми скрывались искусственные мышцы. Макинтош ловко подтянулся, а долю секунды спустя уже залез на спину кибернетическому убийце. Тот дернулся, почувствовав, что дело неладно, но сорвать с себя лишний груз не мог. Да и не успел бы – заточка вошла в ярко-зеленый глаз Ириски.
Киборг замер. И опрокинулся на спину, все своей массой навалившись на Макинтоша. Летальное повреждение мозга.
Жуков метнулся к хрипящему рабу. У того на губах пузырилась розовая пена – плохой признак. И все равно Иван попытается вытащить лагерного товарища из-под тяжеленной туши. Он дергал его за руки, но, похоже, делал лишь больнее. Хотел приподнять киборга, поднатужился, вены выступили на висках, в глазах побелело. Ни на миллиметр!.. Иван упал на колени.
Загудел движок, винт министерского вертолета начал вращаться.
У Макинтоша изо рта хлынуло уже всерьез. Он хотел что-то сказать, но не смог, и потому просто улыбнулся – мол, я в порядке, все равно не собирался лететь, а вот юзверю пора бы на борт, а то Бадоев ждать не будет. Жуков не мог ничего этого прочесть по губам – они больше не шевелились, – но понял, услышал, что ли, мысленно: если он, Маршал, не выполнит обещанного, то Макинтош вырежет ему печень и закусит ею.
Схватив Ивана за плечо, Макинтош обнял его, прижал на секунду к тому, что выглядывало из-под киборга. Всего на секунду.
– Вы, хакеры, чего, людоеды все, что ли? – Жуков поднялся, его била дрожь. – Вырежу, съем…
«Да уж не вегетарианцы», – беззвучно рассмеялся Макинтош. Мертвецы ведь только так и смеются.
Что было духу Иван помчал к вертолету.
Черный корпус все ближе, ветер в лицо. Ближе. Дыхание с хрипом вырывается из легких.
Сзади загрохотали выстрелы. Мимо. Мимо, вашу мать!
Успел.
Цел, не попали ни разу. Дернул дверцу… Закрыто.
Лыжи вертолета чуть оторвались от асфальта.
Иван обмер, сердце трепыхнулось, перестало биться, а потом застучало вдвое быстрее. Он рассмеялся, хлопнул в ладоши, поднял большой палец. Отличная шутка! Что ж, этого следовало ожидать. Вряд ли Гурген Бадоев сказал бы ему спасибо за свое спасение. Да и нужна ли Ивану благодарность?..
Он отвернулся от вертолета, сжал кулаки. Иван привык встречать опасность лицом к лицу. Его так учил отец.
Ради Лали – прикроет. Пока жив, будет сражаться.
Он почти уже сорвался навстречу наступающей толпе рабов, но тут дверца распахнулась – любимая открыла. Нырнув в салон, Иван услышал вопль министра о том, чтобы не смела.
– Спасибо. Ты лучше всех. – Он впрыгнул внутрь за миг до того, как винтокрылая машина рванула вверх, набирая высоту, и на коленях продвинулся в глубь салона.
Позади захлопнулась дверца, отсекая шумы винтов и внешнего мира. Стали слышны разговоры и команды по радио: бесцветными голосами, лишенными эмоций, киборги сообщали руководству о том, какие бараки захвачены, кто и сколько десятков бунтовщиков уничтожил. Боевые машины смерти просто существовали в той среде обитания, для которой были созданы, и вели себя так, как было предусмотрено создателями. Ничего личного, никакой жестокости. Пережевывая кусок клонированной говядины, вы же не испытываете к этому мясу ненависти, верно?..
Сквозь треск помех и одинаково безразличных голосов проскользнуло нечто заинтересовавшее всех в салоне: «Несанкционированный взлет. Парни, кто ближе, сбейте вертушку».
Рассевшийся в пилотском кресле врач выкрикнул в микрофон шлема на держателе у рта:
– Нельзя вертушку! Не сбивайте! Эвакуирую министра Бадоева! Повторяю: эвакуация министра Гургена Алановича Бадоева! Бадоев на борту!
Динамики безбожно затрещали, и все же Иван разобрал требование подтвердить информацию биометрией министра. По вертолету, кстати, уже открыли огонь: пули стучали по наружной броне. Мало того – выстрелили еще управляемыми ракетами с ближайшей базы ПВО. Бортовой комп поднял вой, сообщив, что есть опасное сближение. В тот же миг бесстрастный голос киборга через динамики сообщил, что до столкновения пятьдесят две секунды, и снова потребовал подтвердить информацию биометрией министра.
– Отец, ну же! – Лали тронула министра за плечо.
– Прости, свет моих очей. – Четыре пальца обхватили коньячную бутылку. – Нужен коммуникатор. Мой коммуникатор. А его нет. Только с него… – Хлынувший в глотку коньяк утопил в себе окончание фразы.
Гордый страшный враг окончательно превратился в слабого старика, которому давно пора на покой, которому нельзя руководить миллионами – с собой даже справиться не может! Меньше минуты до смерти, а он пьет. Хоть бы с дочерью попрощался.
Коммуникатор остался у Макинтоша. Надо же…
Врач что-то орал, Бадоев хлестал коньяк, а Жуков взял Лали за руку:
– Я люблю тебя.
– И я люблю тебя, Ванька.
Она прижалась к нему, он обнял ее крепко-крепко.
Бесстрастный голос в динамике сообщил, что ракеты поразят цель через двадцать секунд, «подтвердите информацию, или будете уничтожены». Бортовой комп без устали предупреждал о сближении. Бадоев опустошил бутылку и схватил побыстрее еще одну, полную, будто перед смертью хотел напиться так, как не напивался никогда в жизни… Вертолет тряхнуло – это врач решил заложить крутой вираж и так уйти от ракет. Напрасно. Не поможет.
– Что это? – Лали отстранилась. – В кармане?
– О чем ты, любимая? – Иван хлопнул пару раз по робе.
Точно, что-то есть. В суете даже не почувствовал лишнего.
«…Пятнадцать секунд, подтвердите…»
Он вытащил из кармана коммуникатор. Тот самый. Коммуникатор министра.
Макинтош перед смертью незаметно сунул, не иначе.
– Лови! – Не теряя времени, Иван швырнул девайс Бадоеву.
Но министр даже не попытался поймать – бутылка ведь важнее. Коммуникатор упал между креслами. Лали нырнула следом, вытащила, а Иван выбил из руки Бадоева стеклотару.
– Держи! – Лали сунула отцу коммуникатор прямо в руку, заставила приложить ладонь к сенсорному экрану. На все это истратилась целая – драгоценная! – секунда.
Еще одна секунда – и ничего. Экран оставался темным, коммуникатор не запускался – неужели сломался при падении?! И вдруг вспыхнул. Из-под растопыренных пальцев проступили заснеженные горы.
«Есть подтверждение. Приятного полета!»
Ракеты пронеслись мимо. Иван видел их огненные хвосты. Два взрыва расцвели в ночном небе прямо по курсу, но чуть в стороне.
Можно перевести дух? Вроде того. Жуков поудобнее уселся в кресле, снял рюкзак, достал из него взрыватель. Чтобы получить доступ к памяти отца, надо хорошенько рассмотреть прибор. Положил его себе на колено.
– Что это?.. – Бадоев плохо выглядел – бледный, раны, пальца нет, выпил много, но разговаривал внятно.
И надо было промолчать, но как удержаться?
– Это подарок отца вам всем. Всей союзной элите. Подарок из могилы. Нравится?
– И за этой штуковиной ты отправился на Хортицу?
В голосе министра Ивану послышалась издевка.
– Ванька, не надо! Он же провоцирует тебя!
Но палец уже тронул диафрагму – и его засосало внутрь взрывателя на целую фалангу. Прибор зажужжал, вмиг нагревшись так, что тепло почувствовалось даже сквозь штаны. На сплошной вроде поверхности образовалась щель, сама отщелкнулась пластинка-заглушка, под которой оказался спрятан красный круглый сенсор с надписью черным: «Пуск».
Стоит только на него нажать – и…
– Ванька, что ты задумал? – У Лали встревоженное лицо, никогда он еще не видел ее такой взволнованной, разве что на крыше, когда напала охрана ее отца.
– Любимая, я должен кое-что сделать.
Бадоевы оба – отец и дочь – не моргая смотрели на него. Министр при этом еще и чересчур активно ерзал на кресле. Геморрой, что ли?
– Возможно, любимая, даже наверняка ты возненавидишь меня за это. Но я… я не могу поступить иначе…
Министр действовал быстро – опытный боец. Он выхватил из тайника под креслом крохотный пистолет. Теперь понятно, чего ему не сиделось. Вот только годы уже не те, да и алкоголь дает о себе знать. Вмиг выдернув палец из диафрагмы взрывателя, Иван перехватил руку с пистолетом в запястье, отвел за миг до того, как грохнул выстрел. Пуля угодила в кресло рядом с головой Ивана. Вертолет дернулся – нервишки у пилота-врача пошаливали.
– Отдай мне это! Слышишь?! Отдай! – потребовал Бадоев, пытаясь вырваться из захвата.
– Это подарок для всех. – Жуков оттолкнул министра, и тот упал обратно в кресло – уже без пистолета.
Интересная игрушка, рукоятка хорошо в ладонь легла. В магазине еще три патрона. Для дел благородных сойдет. Очень хотелось разбить Бадоеву рожу, но Лали не одобрила бы. К тому же министр еще пригодится, и лицо его трогать не стоит. По крайней мере пока.
Черт, забавно же! Из-за этого ублюдка погибли отец и мать Ивана. Бадоев виновен в таких преступлениях, которые представить даже страшно. Иван сам готов задушить его, но вынужден холить мерзавца и лелеять, чтобы выжить и осуществить задуманное отцом.
Чтобы спасти миллионы рабов, навечно заточенных в лагерях.
Коммуникатор Бадоева завибрировал. Пришло сообщение.
– Что там?
– Приказ срочно вернуться в Москву, – вместо отца ответила Лали. – Через четыре часа состоится заседание Совета министров, явка строго обязательна, с семьями.
Надо же. Радуйся, бывший союзник, бывший террорист, бывший раб. Судьба преподнесла такой подарок, что лучше даже представить трудно – вся элита в одном месте в одно время.
Но на душе почему-то было грустно.

Эпилог

Москва внизу. Черный вертолет маневрировал между дирижаблями, которых сегодня было особенно много в воздухе.
Иван, как мог, отмылся импортной минералкой из стеклянных бутылок. Одежда Бадоева была ему великовата, но это лучше, чем роба раба. Он провел ладонью по лысой голове. М-да… Парик не помешал бы, но чего нет, того нет.
Лали помогла переодеться отцу, которому в полете больше не давали коньяку, потом переоделась сама. Смущаясь, Иван украдкой поглядывал на нее, любовался.
Вертолет опустился на посадочную площадку Нового Кремля.
В воспоминаниях Владлена Жукова отсутствовали тактико-технические характеристики взрывателя, будто не интересовал отца радиус действия прибора. Именно поэтому Иван решил подобраться к элите как можно ближе, для того и переодевание – попытка хотя бы поначалу сойти за своего.
Винты все еще вращались. Тонированные стекла надежно хранили тайну того, что происходило в салоне.
– Доктор, все уже? Сели окончательно, не взлетим? – натужно пошутил Иван.
Кивок в ответ.
– А можно вас к нам? Будьте добры, а то министр что-то… Ему бы самостоятельно передвигаться, и чтобы выглядел как новенький.
Протерев стекла очков, врач со шприцем в руке перебрался в салон, подошел к Бадоеву:
– Есть одно бодрящее средство. Сейчас попробуем.
– Спасибо вам, доктор, и простите меня.
– За что?
– За это. – От сильного удара в голову эскулап потерял сознание.
Жуков связал его рубашкой Бадоева, одной из многих в гардеробе на борту, вставил в рот кляп – галстук министра. Нельзя допустить, чтобы раньше времени поднялся шум. Затем он вколол министру дозу стимулятора. На вопрос Лали, не опасно ли это для здоровья, ответил, что конечно же нет. Переложил взрыватель из рюкзака во внутренний карман пиджака. Нехорошо – оттопыривается, ну да ладно.
– Гурген Аланович, вам предстоит самое ответственное заседание в вашей жизни.
– Щенок, что ты задумал?! – Бадоеву, похоже, после укола стало лучше. Ишь как взбодрился. Весь полет молчал, а тут заголосил. – Что это у тебя за прибор?!
– Гурген Аланович, не волнуйтесь, скоро все узнаете. – Вот бы еще самому не волноваться. Ведь предстоит не в носу поковыряться. – И не делайте глупостей. Глупости для вас нынче смертельно опасны.
Бадоев опять побледнел. Значит, поверил. Ведь три патрона в магазине.
Выбрались из вертолета. Теплый воздух, никакого снега, вечный московский май.
Жуков зашагал бок о бок с Бадоевым, Лали чуть сзади. Впереди, у спуска с вертолетной площадки, скучала вооруженная охрана. Приметив ее, Бадоев сбился с шага, лицо его окаменело. Типа хочет скрыть свои эмоции и намерения. Ну-ну.
– Гурген Аланович, не дурите, – шепнул Иван. – Рыпнетесь или рот не по делу откроете, и я вырежу вам печень. Или прострелю. Попаду наверняка, она у вас большая.
Шаг. Еще. Охрана все ближе.
И накатило. Иван вдруг понял, что вся его затея – сплошное безумие от начала и до конца. На заседание Совета министров его не пустят. На каком основании вообще? Его личность не определят сканеры, а если и определят, то как террориста. Да и внешность у него непрезентабельная: лысый череп, личный номер-татуировка над виском, не хватает зубов. И министр выглядит не лучше.
Выстрелить первым? Три патрона. Охранников четверо. Если повезет, то лишь с одним придется сцепиться. Но поднимется шум и…
«Сохраняй самообладание, – одернул Иван себя. – Все получится! Обязательно!»
– Здравствуйте. – Охранник, улыбаясь, шагнул навстречу. – Гурген Аланович, вас и дочь вашу красавицу все уже заждались. Первый лично спрашивал дважды… Этот молодой человек с вами?
– Да-да, – выдавил из себя Бадоев.
– Прошу вас! – Улыбчивый охранник чуть склонил голову.
И с такой же радостной улыбкой он врезал Жукову в челюсть.
Не получилось, значит.

* * *

Целую стену просторного кабинета, куда охрана сопроводила Ивана и Бадоевых, занимал экран телевизора. Трансляция на него велась с видеокамер, установленных в Зале заседаний, по которому расхаживали великолепно одетые люди, улыбались и пили шампанское под витражами с портретами Героев Революции. Портрет Владлена Жукова уже демонтировали… Все такие красивые, чистые. В отличие от Ивана, который в трудовом лагере превратился в настоящего раба, и одежда Бадоева не могла скрыть эти изменения – они в самой осанке, в чертах лица, во взгляде.
Жаль, пистолет и взрыватель отобрали.
Жаль, все так бездарно закончилось.
Или еще не финал?..
Иван осмотрелся.
Ярко-красный письменный стол резал взгляд своей вычурной асимметрией. На столе – пульт управления, видимо, от телевизора. Рядом со столом – кресло в форме кисти с чуть согнутыми пальцами. Пол застлан ковром со странной картинкой: красный конь и оседлавший его голый мальчик. Шкафы из стекла. Стулья из бесцветного пластика. В центре потолка, там, где обычно располагается люстра, – боксерская груша.
В кресле, кстати, сидел сам Первый.
Высокий и широкий в плечах, он был сегодня в строгом сером костюме и в розовой рубашке. Туфли блестели. Поговаривали, что у Первого до Революции была кудрявая шевелюра, но в это верилось с трудом при виде его сверкающего лысого черепа. Кстати, ни одного дореволюционного фото Первого не сохранилось. Неизвестен был даже год его рождения. Крайне загадочная личность.
– Заходите! Ждал! Рад! – Он встретил «гостей» легкой улыбкой, однако встать и не подумал.
Кое-кто утверждал, что Первый – наркоман, но Иван точно знал от отца, что это не так. Первый не курит, вегетарианец, крайне умен, не женат. Точнее, вдовец. Любовниц отбирает тщательно, позволяет себе интим только после многократных проверок. Сексом, похоже, занимается исключительно для поддержания тонуса. Единственная его страсть – интриги. Он обожает власть. Очень азартен.
– Как добрались? Как там  погода?
– Там  зима. – Казалось бы, Бадоеву стоит расслабиться – в Москве уже, рядом коллега-революционер, охрана коллеги, и террорист номер один обезврежен. Но нет, видно, что министру не по себе.
– Свободны.
Прежде чем охрана покинула кабинет, тот боец, который обезвредил Ивана, шагнул к столу и положил на него пистолет, а главное – взрыватель.
– Было изъято.
И все – реальность перестала существовать для Жукова.
Спрятав пистолет, Первый никак не заинтересовался дистанционным активатором наномин. Они с Бадоевым принялись обсуждать дела в трудовых лагерях, высокую смертность и низкую рождаемость, повестку дня заседания, на которое Гургенчик, молодец какой, все-таки успел… Ожидая, что в любой момент с ним случится что-то нехорошее – застрелят его, собьют с ног, в общем как-то помешают, Иван медленно подошел к столу. Глубоко вдохнув, протянул руку к взрывателю, взял.
Заметив его маневр, Бадоев забеспокоился:
– Первый, дорогой, а что это у тебя враги народа спокойно по кабинету расхаживают, берут что хотят?
– Ну какой же Ваня враг? Мы-то с тобой, Гургенчик, знаем, что он ни в чем не виноват, что обвинили его по ошибке.
Палец Жукова замер у самой диафрагмы взрывателя. По ошибке? Значит, его амнистируют?
Впрочем, это уже не имело никакого значения.
Фалангу засосало в прибор. Взрыватель отчетливо зажужжал, стал теплым. Открылась заглушка, показался красный круглый сенсор.
– Ваня, что это у тебя за игрушка? – заинтересовался Первый.
Бадоев хрипло попросил выпить чего-нибудь покрепче. Лали стояла рядом с Иваном и наблюдала за его манипуляциями.
И вот тогда, мысленно торжествуя, Жуков заговорил.
Ему важно было, чтобы враги знали перед смертью, кто и за что их наказал. Он подробно поведал о плане отца, о наноминах в каждом искусственном органе, произведенном за последние шесть лет, о том, что стоит ему коснуться сенсора, и мины эти взорвутся, уничтожив селезенки, поджелудочные железы, клапаны и целые сердца, почки, легкие, трахеи, позвонки…
Стоит только коснуться – и элита перестанет существовать.
Слушая его, Первый улыбался и радостно кивал.
Лали отстранилась.
Правильно отреагировал только Бадоев – заголосил:
– Парень, ты только не делай глупостей! Я тебя прошу! Ты подумай, что ты затеял?! Разве можно так?! Столько людей! Разве можно?!
Кто бы говорил.
Жуков взглянул на Лали. Та отвела взгляд, словно ей неприятно на него смотреть и вообще она вроде как сожалеет, что они знакомы. Они теперь – чужие.
– Любимая, я…
Лали сделала вид, что не услышала. Ну и пусть.
Все так же улыбаясь, Первый закинул ногу на ногу.
– Прежде чем что-либо предпримешь… Ваня, ты подумал, что начнется, если руководство Союза уничтожить? Что будет, если не станет элиты? Представляешь, какие в стране вспыхнут беспорядки? Произойдет вторжение извне – не зря ведь в этом деле не обошлось без помощи из-за границы. Твоего отца, Ваня, настолько ослепила жажда власти, что он просто не способен был разглядеть очевидное. Американцы и китайцы много лет пытаются сменить режим в Союзе. Они боятся нас, боятся, потому что у нас есть ядерное оружие и мы показали всему миру, что в любой момент можем его применить.
Иван пожал плечами:
– Даже если и так, нужны перемены. Страна катится в никуда. Я побывал в гетто персов, я знаю, что творится в московском подземелье, я видел, как живут рабы в трудовых лагерях. Хуже, чем есть, уже точно не будет. Хватит. Элита – раковая опухоль, убивающая все вокруг себя. И опухоль эту надо нещадно удалить.
– Так уж и удалить? – Первый положил холеные руки на стол. – Ваня, ты посмотри на тех, кого хочешь убить. Вон, на экране. Ты ведь знаешь этих людей. Ты рос у них на глазах, ты играл с их детьми, они держали тебя на коленях и дарили тебе игрушки.
– Они – кровавые палачи! Революция – бойня, уничтожившая три четверти населения страны! Они заслуживают смерти! – выкрикнул Жуков.
Но он ли это говорил? Или память отца, его убеждения?
– Ваня, ты ведь убьешь не только палачей, но и ни в чем не повинных детей. Своих друзей, между прочим.
Первый сказал то, что Жуков страшился говорить сам себе. То, из-за чего сомневался. Он посмотрел на экран. Люди. Много людей. Он знает их имена, они все – из его счастливого детства.
Но выстрел – мама падает, кровь на груди…
Мертвый отец на кровати под мнемокатором…
Радиоактивные земли, выжженные, оплавленные…
Беспощадный бунт в Хортицком лагере, и киборги с пулеметами…
Милые улыбчивые люди на экране в зале – самые страшные монстры Земли, хищники, никто не сравнится с ними в жестокости. Их улыбки – всего лишь маски, скрывающие окровавленные клыки. А насчет ни в чем не повинных детей – да, Иван видел таких. Они играли возле тринадцатого барака.
Решение принято. Палец коснулся сенсора «Пуск».
– Не надо! Зачем?! – Бадоев побледнел.
Первый улыбнулся и откинулся в кресле.
Жужжание усилилось, переросло в гул. Взрыватель в руках нагрелся так, что его стало больно держать, но Жуков терпел. Свет в комнате замерцал и погас вместе с экраном.
Через секунду включилось тусклое аварийное освещение.
Схватившись за сердце, Бадоев со стоном упал на колени, потом рухнул лицом вперед.
– Отец, что с тобой?! – Лали опустилась на пол рядом с ним, не нащупала пульс, заплакала.
Министр восстанавливаемых ресурсов был мертв. И не жаль его. Ни капельки. Заслужил.
Вот только по лицу любимой текли слезы.
– Ванька, а если бы у меня был новый имплант, тебя это остановило бы?
Иван смолчал. Он боялся самому себе ответить на этот вопрос.
И тут раздались аплодисменты.
– Браво! Я восхищен! Это то, что нам нужно! – Хлопая в ладоши, Первый как ни в чем не бывало встал с кресла. – Спасибо, Ваня! Всем спасибо! Я никогда еще не получал такого удовольствия! Это лучшее шоу в моей жизни!
Первый жив? И о чем это он?..
– У вас что, совсем нет имплантов? – Этот вопрос Ивану было совсем не страшно задать.
Страшно было услышать ответ.
– Ну почему же, отнюдь. – Первый пружинистой походной прошелся по кабинету, остановился возле тела Бадоева. – У меня имплантов, пожалуй, больше, чем у многих в этом зале.
Он хлопнул в ладоши – и нормальный свет вновь загорелся. И включился телевизор во всю стену. На экране праздник жизни продолжался. Министры, их замы и родственники, как и прежде, беззаботно разгуливали по залу, играл оркестр, официанты разносили «Абрау-Дюрсо». Короче говоря – полная идиллия.
– У них у всех, – кивнул на экран Первый, – тоже есть искусственные органы.
У Жукова в глазах потемнело.
– Но как же так?.. Почему взрыватель подействовал на министра Бадоева, а на остальных – нет?
– Взрыватель? – Первый расхохотался. – Какой еще взрыватель? Эту пустышку Владлен назвал взрывателем? Этот спецэффект для моего шоу – взрыватель?! А что, недурственно, с фантазией!
Иван уставился на него как на психа. Что происходит вообще?! Какое еще шоу?..
– Ваня, хочешь все знать? Не отвечай, я по глазам вижу, что хочешь. – Вернувшись в кресло, Первый начал рассказ.
Много лет назад он от скуки закинул Жукову-старшему бредовенькую идею о наноминах, которые можно встраивать в импланты, и о специальном активаторе, подрывающем эти мины на расстоянии. Первый обставил все так, будто идея исходила от зарубежных дипломатов, аккредитованных в Союзе. Захотелось вдруг проверить лояльность одного из самых известных революционеров, министра, верного служаку, презирающего ложь. К удивлению Первого, Жуков наживку заглотил и принялся активно внедрять несуществующие наномины в жизнь. Первому стало интересно, как далеко зайдет соратник, поэтому он всячески – тайно – оказывал ему содействие. К тому же без чуткого руководства Жуков вскоре узнал бы, что никаких наномин не существует. Ну, или не существовало тогда. Да кто бы вообще позволил какому-то там министру завладеть технологией, сравнимой по значимости разве что с производством ядерного оружия?..
Жуков мотнул головой:
– Я не верю ни одному вашему слову.
– И правильно. Зачем верить словам? А урок ты усвоил, молодец. – Первый взял со стола пульт, на стене-экране запустилось видео: Владлен Жуков, значительно моложе, чем перед смертью, разговаривает с человеком, одетым точь-в-точь как иностранец из фильма. Этот человек что-то протягивает отцу. Озираясь по сторонам, отец берет пакет и прячет во внутренний карман пиджака, после чего садится в электромобиль и уезжает.
– Монтаж, – фыркнул Иван. – Любой пацан из гетто такое на раз-два-три сделает.
Жаль, следующее видео монтажом назвать нельзя было.
Качество картинки оставляло желать лучшего – снято слабенькой камерой. Иван и Лали обнимаются на крыше небоскреба, а потом Иван сбрасывает охранника вниз.
– Еще?
Кивок в ответ.
Картинка: Иван в трудовом лагере, в лаборатории. Илья Степанович говорит, чтобы он никому не верил. «И вам не верить?» – «Мне – в первую очередь». Снято, похоже с полки, на которой лежал взрыватель.
Да уж, усвоил урок, это верно. Жуков смят в лепешку, раздавлен. За ним постоянно следили. Первый знал о каждом его шаге.
– Но как же мой отец? – Лали поднялась, вытерла слезы – Он-то умер по-настоящему?
– Извини, девочка моя, – Первый развел руками, – но Гургенчик слишком уж ценил свою жизнь, помешался просто на личной безопасности. С фантазией был человек. Вот она-то его и сгубила – слишком уж хорошо представил он свою смерть от этого, как его, взрывателя. – Первый перевел взгляд на Ивана. – Ну ладно Бадоев, но ты-то, Ваня, ты же человек новой формации. Ты-то на что надеялся? Ты же знаешь с детства: в этой стране все и вся отслеживается: камеры, микрофоны, внедренные агенты… Тотальный контроль, Ваня! На компьютере твоем установлены только разрешенные программы. Каждый клик – нам сигнал. Мы знаем, какой предмет тебя интересует больше, чему ты уделяешь свободное время, какую порнуху предпочитаешь… Кстати, девочка моя, не переживай, Ваню возбуждают исключительно темноволосые стройные дамы.
Лали скривилась, Жуков покраснел.
– Ты пальцем пошевелил, а я знаю. Движение сопротивления? Смешно! Подполье создал я – для выявления и контроля глупцов вроде тебя, Иванушка-дурачок. Я создал систему, которую нельзя уничтожить извне. Союз вечен. И скоро станем вечны мы, его управители, и никто и ничто не сможет поколебать основы нашей империи! Вся твоя жизнь, Ваня, – это мое шоу. Я продюсер того, что с тобой случилось. Я – твой режиссер. Думаешь, кто стер твои данные из всех баз? Я. Просто дал тебе маленькую фору.
Первый замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом.
А насладиться действительно было чем.
Жить – быть актером чужой постановки – не хотелось.
Взрыватель, наномины, ради которых погиб отец, – бутафория и фикция? Несомненно. Все страдания семьи Жуковых – не более чем реалити-шоу, созданное и снятое для одного-единственного зрителя – Первого. А в главной роли – Иван, фотогеничная марионетка.
– Но ведь меня в любой момент могли убить? – выдавил он.
– И шоу закончилось бы. – Первый продемонстрировал великолепные зубы. – Думаешь, ты единственный талант? Отбор идет постоянно. Побеждает сильнейший, остальным не место в эфире.
Захотелось свернуть Первому шею, вышибить из башки дерьмо, да все что угодно, только бы не видеть больше никогда этой гнусной рожи.
Словно прочитав его мысли, в кабинет вошли здоровенные киборги. Трое. Вооружены. Лица спрятаны под забралами шлемов.
– Я доволен тобой, Ваня. И повеселил своими похождениями да наивной простотой, и понравилось, как решал проблемы. Мне нужны люди, способные на поступки. В Совете министров появилась вакансия… – Первый кивнул на труп Бадоева. – А ты не словом, но делом доказал, что тебе небезразлична судьба державы. Ты знаешь о проблемах восстанавливаемых ресурсов изнутри, непосредственно. Тебе и карты в руки! Считаешь, стране нужны реформы? Подготовь пакет документов, мы рассмотрим его на заседании Совета министров недельки через две, если успеешь. Чтобы изменить мир, необязательно становиться террористом.
Лали подошла к Ивану. Общий враг их снова сблизил.
Голова кружилась от бессильной ярости.
– Я понимаю, это серьезное решение. Предложение надо обдумать. Ответ дашь завтра, а сейчас я приглашаю тебя и твою подругу к гостям. Кстати, девочка моя, для тебя мы тоже подберем министерский портфель. Отец ведь многому тебя научил… Чего стои́те? Идите, развлекайтесь!
Киборги сопроводили их в зал. Для этого пришлось спуститься по мраморной лестнице и пройти под бархатными портьерами. Оставалось спуститься еще на один пролет и… Лучи прожекторов ударили по глазам. Иван зажмурился, Лали чуть отвернулась.
Они встали на возвышении, глядя на собрание сверху.
– Ванька, как ты?
– Лучше всех, любимая, только вот никто не завидует.
Явление террориста номер один – лысого, с татуировкой на черепе – произвело фурор. Кто-то вскрикнул, подняв перед собой руки и отвернувшись. Пяток уж очень впечатлительных особ упали без чувств. Разбился бокал с шампанским, следом грохнулся целый поднос. Оркестр замолчал. Все собравшиеся в зале глядели на Жукова и Лали, державшую его под руку. Стало тихо-тихо.
И тем громче и отчетливее прозвучал радостный вопль Первого, выскочившего из-за спин парочки:
– Коллеги! Прекрасные дамы! Вы думаете, что знаете этих детей?! Вот вы думаете, перед вами Иван Жуков, отпрыск небезызвестного министра Жукова, а рядом с ним Лали Бадоева, дочь нашего любимого Гургенчика? Это несомненно так. Но все же вы ошибаетесь! Разрешите представить вам двух самых заклятых врагов Союза! Тех, кто мечтает свергнуть наш режим и перевернуть страну вверх тормашками! – Первый сделал паузу.
На лицах министров, их жен и детей, замов и даже официантов проявилась смесь страха и ненависти. Послышались возмущенные выкрики, призывы уничтожить эту мразь.
Первый поднял руку – и толпа, почти такая же, как в трудовом лагере, только лучше одетая, вмиг замерла, утихла.
– Они – новое поколение революционеров! Они не знают пощады, они не заплыли жиром и готовы действовать! Они – наше будущее! Встречайте кандидатов на вакантные министерские кресла! Иван Жуков! Лали Бадоева!
Последовало всеобщее неловкое молчание. А потом кто-то хлопнул в ладоши, кто-то подхватил… Секунда, две – и толпа разразилась аплодисментами.
Киборги отступили за портьеры.
– Ну же, спускайтесь! Вас ждут! – Первый подтолкнул парочку вниз.
А к ним уже спешили знакомые с детства люди. Старички Сидоровичи сердечно благодарили Ивана за то, что присмотрел за их терьером. Министр здравоохранения, которого, небось, кондрашка хватила, когда он узнал, кому поручил квартиру и пса, заявил, что на новом посту Ивану как молодому специалисту поначалу зарплату скромную назначат, но он лично поговорит с министром финансов, чтобы тот не скупился. Его в этом горячо поддержал министр союзного труда и социальных вопросов – он, все знали об этом, постоянно боролся с Сидоровичем за сферы влияния. Министр морского флота радостно пророкотал, что рад, очень рад, и, сдвинув на затылок адмиральскую фуражку, протянул для рукопожатия широкую лапищу, на тыльной стороне которой зеленел в густых волосах перевитый цепью якорь. Представитель Министерства общественного питания, курировавший матрикаторное хозяйство, пообещал прислать пуд свежеотпечатанного свиного ошейка. Но тут вмешался зам. по сельскому хозяйству, похожий на дикого кабана и пахнущий соответственно, и велел выкинуть суррогат на помойку, ибо негоже новому министру кушать что ни попадя, он лично привезет натурального клонированного мяса.
– И свежую лососину от меня, – похлопал Ивана по плечу зам. по рыбному хозяйству.
После лагерной баланды одно лишь упоминание деликатесов вызвало у Жукова обильное слюноотделение.
Приветливо махая рукой, через толпу пробирался министр информации и культуры. Иван с удовольствием наподдал бы ему по довольной, умиленной роже – за то, как телевидение выставило террориста № 1 полным психопатом. Поймав недобрый взгляд, главный информатор заработал локтями в обратном направлении.
И все эти люди любили, обожали прямо-таки Ивана и Лали. Ведь они такая красивая пара. У них будут чудесные детки. Мы так рады, мы так соскучились. Ребятки, вы молодцы!.. Глядя на окружающие его счастливые лица, Иван и представить себе уже не мог, что еще несколько минут назад хотел уничтожить их всех, безжалостно убить…
– Ванька, – шепнула на ухо Лали, – тебя опять провоцируют, а ты опять поддаешься.
Как тогда, в самом начале, на крыше. Как потом много раз.
Верно. Он одернул себя. Любят и обожают? Они ненавидели его, пока Первый не велел им вести себя иначе. В кровавом реалити-шоу под названием «Союз» они – ключевые актеры, сценаристы и продюсеры, которые идут по головам статистов, ломая сотни, тысячи, миллионы жизней, даже не замечая того!..
Праздник продолжался. Ведь собрание Совета министров – это всегда праздник. Оркестр заиграл красивую медленную мелодию. Все разбились на пары.
Иван пригласил Лали, прижал к себе, но она отстранилась:
– Как ты можешь принять предложение Первого после всего, что случилось?
– Первый прав: извне систему не разрушить. Только изнутри. Только став значительной ее частью, – горячо прошептал он ей. – Изнутри, любимая, взорвать изнутри! Главный принцип дзюдо гласит: «Поддайся, чтобы победить».
– Это самообман. Ты станешь частью системы, и ее разрушение будет для тебя сродни самоубийству. Первый хитер, нельзя идти у него на поводу!
– А разве у нас есть выбор? – Иван покачал головой. – Разве мы с тобой пишем сценарий для этого шоу?!
Кто-то тронул его за плечо. Еще один министр решил лично выразить свою благосклонность?..
Жуков чуть обернулся и с удивлением увидел официанта с подносом. Тот почтительно склонился, предлагая утолить жажду шипучим вином. С ходу Иван едва не отмахнулся раздраженно – мол, пошел прочь, мешаешь, как посмел отвлечь меня и подругу от танца. И сразу стало стыдно: как же быстро он забыл о пережитом, о простых людях – персах и рабах, с которыми столько вытерпел. Надо же, вмиг вжился в роль элитного союзника, министра.
– Спасибо. – Он взял с подноса бокал.
– Взорвать изнутри – это очень верно, – сказал вдруг официант, не поднимая головы.
– Что? – Жуков взглянул на него внимательнее, уж очень знакомый голос.
Официант наконец поднял голову. Иван разочарованно отхлебнул из бокала, даже не почувствовав вкуса шампанского. Лицо как лицо. Прямой нос, карие глаза. Уши чуть оттопыренные. Вот только оно на миг будто бы моргнуло, исчезло, продемонстрировав крохотные голопроекторы, закрепленные на щеках, сплошь покрытых мелкими оспинами. И опять – прямой нос и прочее.
Да это же Тарсус! Замаскировался! Иван расплылся в довольной улыбке. Но главное – друг жив, вырвался из облавы!
Предупреждая намерение обнять его по-братски, Тарсус чуть отступил:
– У нас мало времени. Но я еще могу эвакуировать вас отсюда. Надо действовать прямо сейчас.
Эвакуировать?
– Ванька, что ему нужно от тебя?
– Нет времени объяснять. Поверь, Маршал, лучше бы вам убраться отсюда со мной.
Вот так просто взять и сбежать с банкета? Жуков пожал плечами. Варианты один другого лучше: послать Тарсуса кое-куда, стать министром и продолжить борьбу против режима, уничтожая постепенно его изнутри, трансформируя по своему разумению (и, как говорит Лали, поддавшись на уловку Первого, самому превратиться в часть системы), или же последовать за Тарсусом, который представляет героическое подполье (насквозь прогнившее, недееспособное, состоящее из шпионов, следящих друг за другом).
Какое решение ни примешь, оно все равно будет неверным.
Словно почувствовав, что с Иваном что-то не то происходит, Первый возник рядом, подхватил с подноса бокал и подмигнул:
– Ну что, молодежь, шоу продолжается?
Пригубив шампанского, Жуков чуть склонил голову и улыбнулся ему так искренне и дружелюбно, как только мог. Он многому научился там, куда слащавым сытым союзникам лучше не попадать.
– Вот и чудненько. – Похлопав его по плечу, Первый отвлекся на министра обороны генералиссимуса Сердюка.
– Ты что, не понимаешь? Это же все обман. – Лали была непреклонна в своих выводах.
– Ну почему же не понимаю, любимая? – Иван поставил пустой бокал Тарсусу на поднос. – Ты же говорил, что двоих не потянешь?
– Мало ли что я говорил. – Маска Тарсуса мигнула, и он, скривившись, содрал с лица голопроекторы. – Верный выбор.
С треском разорвавшись, с него упала белоснежная униформа официанта. Он обнял Ивана и Лали, подхватил их на руки и в несколько прыжков пересек зал, попутно сбив с ног с десяток человек и перевернув стол с закусками.
Черт, куда он мчит?! Надо к мраморной лестнице, а уж там…
Но у Тарсуса был свой маршрут. Перекинув Ивана за спину, он взвился над головами и впечатался со всего размаху в стену. Еще в полете раскрылись присоски, так что троица не рухнула тут же вниз, но прилипла к вертикали. Лали вскрикнула в объятиях подпольщика то ли от испуга, то ли от восторга, Жуков даже заревновал. Правда, ненадолго. До того ли, когда ты как на ладони у киборгов, охраняющих сборище? Те просто обязаны были расстрелять зачинщиков беспорядков.
Но в рядах киборгов, что стояли вдоль дальней стены зала, произошла заминка. Один ударил другого, началась потасовка, если таким легковесным словечком можно обозначить битву мощных боевых машин…
Рывок вверх, еще рывок. Тарсус не останавливался на достигнутом. Метров пять еще – и они доберутся до окон-витражей, опоясывающих зал.
С грохотом один киборг упал. Еще трое повисли на том, который «уронил» его ударом титанового кулака. В элитной толпе по-бабьи заверещали. Первый потребовал прекратить балаган.
Рывок, еще. Перед Жуковым возник образ улыбающегося Председателя.
Хлопок. Со звоном посыпалось разноцветное стекло. Троица буквально выпала из здания.
Ветер приятно охладил лицо. Быстрый – самый быстрый в жизни Ивана – спуск.
Внизу панцеры, менты. Нормалек, и не в такие передряги вляпывались. Тем более что Тарсусу угнать машину ничего не стоит, даже если это личный лимузин Первого. Ведь если прилепить голопроекторы на лицо вновь и навесить на себя маску Первого, а потом запросто открыть лимузин и завести его, ни один мент ничего не заподозрит.
– Хозяину тачка больше не понадобится, – уверил подпольщик своих пассажиров и втопил педаль газа.
Скорость запредельная. На красный. Подрезая. И никто даже не пикнул, лимузин ведь примечательный.
…Тарсус остановил машину аж в гетто, километров за пятнадцать от центра Москвы. Взглянул на часы в верхнем углу любимого коммуникатора:
– Скоро начнется.
– Что начнется? – Ужасная догадка озарила Жукова. – Это опять шоу?! Где камеры?! Куда мне помахать ручкой и передать привет?!
– Да не волнуйся ты так. – Тарсус выбрался из лимузина. – Давай на крышу, там виднее будет.
Пока разрисованный граффити лифт поднимал их на верхний этаж высотки, пропахшей мочой и чем-то кислым, он рассказывал о том, что и как произошло, пока умник Маршал прохлаждался на клевом днепровском курорте.
Ранение Мамонтенка в больнице – он не погиб, выжил – удалось обставить как геройский подвиг, система наблюдения ведь вырубилась очень вовремя. Бравого киборга повысили – перевели в охрану Зала заседаний.
– Родине нужны такие парни, их надо поощрять, верно, Маршал?
Вот, значит, кто спровоцировал потасовку, понял Иван.
– В клубе, где мы расстались, Серпень слил мне все по своей сети агентов – все явки, пароли, вообще все.
– Серпень жив?
Они выбрались на крышу.
– Нет. Он был уверен, что его вычислили. Сказал, интуиция его ни разу не подводила и ничего уже не сделать, надо доиграть свою роль до конца… По его каналам я узнал, что ты захватил вертолет Бадоева и летишь в Москву с каким-то крутым типа оружием. Но приказа сбить вертолет не последовало, его не попытались даже посадить. Наоборот – Первый ждал вас в Москве. Вот тут я и заподозрил, что с твоим крутым оружием что-то нечисто… И потому я вручил Мамонтенку особый гостинец для элиты.
Дальше Тарсус обстоятельно поведал, как вскрыл киборгу броню, как сломал грудную клетку и удалил легкое, а вместо него засунул одну очень интересную штуковину.
– Понимаешь, Маршал, в Москве везде сканеры, проверки. И особенно в Новом Кремле. Я со своими имплантами проникнуть смог только под видом союзника, ваши ведь все подобным фаршем напичканы. Но я не смог бы пронести в Кремль то, что нужно. Зато Мамонтенок с задачей справился. Его тело словно специально для наших целей изготовили, свинца напихали – во! – Тарсус еще раз взглянул на экран. – Ага, сейчас уже. – Он вытащил из своего безразмерного кармана на животе солнцезащитные очки, нацепил на себя – стал похож на лагерного вертухая. Протянул такие же Ивану и Лали. – Надевайте быстрее, уши прикройте и туда вон гляньте.
Вспышка резанула по зрачкам даже сквозь затемненные линзы.
От грохота вздрогнул воздух.
Там, где еще мгновение назад был Новый Кремль, поднимался в московское небо гриб горячего воздуха, огня и пыли.
– Вот и все. Мы – те, кого курировал Серпень, – готовились к этой операции много лет. Внедрялись. Занимали должности на государственной службе. Но шансов не было, пока у нас не появился Мамонтенок. Это он пронес портативный ядерный заряд. Внутрь его туши ни один сканер пробиться не смог. – Тарсус снял очки, подмигнул. – А сейчас нам нужен мусоровоз, хороший, с защитой от радиации. Надо выбраться из Москвы. Тут бог знает что твориться будет. А потом мы вернемся.
– Значит, я был всего лишь… – начал Жуков.
Подпольщик покачал головой:
– Без тебя у нас ничего не получилось бы. И без Мамонтенка. Но его больше нет, а ты жив. И у нас на тебя большие планы.
– Какие еще планы? Как же теперь все? – Иван обнял Лали. Он хотел защитить ее от всех грядущих невзгод. – Страна обезглавлена, внешние враги, кризис внутри…
– Вот и займись этим. – Тарсус хлопнул его по плечу. – Тебя ж учили в МГУ управлять всем этим хозяйством. – Он повел рукой, указывая на гетто и куда-то вдаль, где были сплошь трудовые лагеря от края до края горизонта. – Давай сделаем эту страну счастливой, а? – И протянул Ивану пачку апельсинового сока.
Иван кивнул. Мол, давай – и сок, и вообще.
– Тарсус, дружище, я справлюсь. Я обязательно сумею. Но ведь так много надо сделать!..
Он не заметил ни одной из десятка скрытых камер, установленных на крыше.
Шоу продолжалось.